Э. КАССИРЕР. Техника современных политических мифов

Posted on 25 августа, 2016

0


Если мы попытаемся разложить наши современные политические мифы на их составные части, то обнаружим, что они не содержат ни одной новой черты. Все они были уже достаточно хорошо известны. Вновь и вновь обсуждались и культ героев Карлейля, и теории Гобино о фундаментальном моральном и интеллектуальном различии рас. Но эти обсуждения оставались чисто академическими. Чтобы превратить старые идеи в мощное политическое оружие, требовалось нечто боль­шее. Идеи должны быть адаптированы для совсем другой аудитории. Для достижения подобных целей требовались совсем другие инстру­менты — инструменты не только мысли, но и действия. Необходимо было разработать совершенно новую технику. Это был последний и ре­шающий фактор. Говоря научным языком, эта техника производила ка­талитический эффект. Она убыстряла все реакции и придавала их дей­ствию максимальную эффективность. Хотя почва для мифа XX в. была подготовлена давно, он не мог родиться без умелого использования новых технических средств.

Общие условия, подготовившие появление мифа XX в. и обеспечив­шие ему победу, сложились после Первой мировой войны. В этот пе­риод все нации, вовлеченные в войну, испытывали одинаковые труд­ности. Они начинали осознавать, что даже для наций-победительниц война не принесла каких-либо осязаемых благ. Со всех сторон возни­кали новые проблемы. Интеллектуальные, социальные и просто жиз­ненные конфликты становились все более острыми и они ощущались повсеместно. Но в Англии, Франции, Северной Америке всегда оста­вались перспективы разрешения этих конфликтов нормальными, стан­дартными средствами. В Германии же ситуация была совсем иной. День ото дня проблемы усложнялись и обострялись. Лидеры Веймарской [577] республики делали все возможное, чтобы совладать с этими проблема­ми дипломатическими акциями и при помощи права. Но все их усилия оказывались тщетными. Во времена инфляции и безработицы социаль­ная и экономическая жизнь Германии оказалась под угрозой краха. Ка­залось, что все реальные средства исчерпаны. Это была как раз та пи­тательная почва, откуда могли возникнуть и черпать свои силы полити­ческие мифы.

Даже в примитивных сообществах, где миф господствует над всей совокупностью социальной жизни и социальных чувств человека, он тем не менее не всегда действует одинаково и даже не всегда проявля­ется с одинаковой силой. Миф достигает апогея, когда человек лицом к лицу сталкивается с неожиданной и опасной ситуацией. Малинов­ский, много лет проживший среди аборигенов и оставивший серьезное аналитическое исследование их мифологических представлений и ма­гических ритуалов, постоянно настаивал на данном пункте. Он указы­вал, что даже в самых примитивных сообществах использование магии ограничено особой сферой деятельности. Во всех случаях, когда можно прибегнуть к сравнительно простым техническим средствам, обраще­ние к магии исключается. Такая потребность возникает только тогда, когда человек сталкивается с задачей, решение которой далеко превос­ходит его естественные возможности. Однако всегда остается опреде­ленная область, неподвластная магии и мифологии и которая может быть названа секуляризованной. Здесь человек надеется на свои соб­ственные навыки вместо магических формул и ритуалов[…] Во всех за­дачах, которые не требуют никаких сверхординарных средств, мы не найдем ни магии, ни мифологии. Однако высокоразвитая магия и свя­занная с ней мифология всегда воспроизводятся, если путь полон опас­ностей, а его конец неясен.

Это описание роли магии и мифологии в примитивных обществах вполне применимо и к высокоразвитым формам политической жизни человека. В критических ситуациях человек всегда обращается к отча­янным средствам. Наши сегодняшние политические мифы как раз и яв­ляются такими отчаянными средствами. Когда разум не оправдывает наших ожиданий, то всегда остается в качестве ultima ratio власть сверхъестественного и мистического. Жизнь примитивных обществ никогда не регулируется письменными законами, юридическими стату­сами, конституциями, биллями о правах или политическими хартиями. Тем не менее даже самые примитивные формы социальной жизни об­наруживают наличие ясной и жестокой организации. Члены этих об[578]ществ никогда не живут в состоянии анархии и хаоса. Это справедливо даже относительно самых аристократических — тотемистических пле­мен, которые нам известны; американских аборигенов и племен Север­ной и Центральной Австралии, которые были детально изучены Спен­сером и Гилленом. В этих тотемистических сообществах мы не найдем сложной и разработанной мифологии, сравнимой с мифологией греков, индийцев или египтян, мы не обнаружим там веры в конкретных богов или в персонифицированные силы природы. Но эти общества спаяны иной, более мощной силой — силой ритуала, основанного на мифоло­гической вере в животных-первопредков. Каждый член группы принад­лежит здесь к тотемному клану, и, таким образом, он оказывается ско­ванным цепью жестких традиций. Он вынужден отказываться от опре­деленных видов пищи, он обязан соблюдать суровые правила экзогамии или эндогамии; ему приходится осуществлять в определенные моменты времени и в определенной неизменной последовательности одни и те же ритуалы, которые являются драматическим воспроизведением жизни его тотемных первопредков. Все это навязывается членам пле­мени не силой, но их собственными фундаментальными мифическими понятиями, причем всепобеждающей власти этих понятий невозможно не только сопротивляться, но и поставить под сомнение.

Позднее появляются другие политические и социальные структуры. Мифологическая организация общества заменяется, вроде бы, рацио­нальными структурами. В спокойные, мирные времена, в периоды от­носительной стабильности и безопасности, эта рациональная органи­зация общества устанавливается естественным путем. Кажется, что она способна выдержать все атаки, но в политике никогда не бывает полного спокойствия. Здесь всегда присутствует скорее динамическое, нежели статическое равновесие. В политике мы всегда живем как на вулкане и всегда должны быть готовы к неожиданным взрывам и катак­лизмам. Во все критические моменты социальной жизни человека ра­циональные силы, до этого успешно противостоящие воспроизводству древних мифологических представлений, уже не могут чувствовать себя столь же уверенно. […] Миф, всегда рядом с нами и лишь прячется во мраке, ожидая своего часа. Этот час наступает тогда, когда все другие силы, цементирующие социальную жизнь, по тем или иным причинам теряют свою мощь и больше не могут сдерживать демонические, мифо­логические стихии.

Французский ученый Е. Дютте написал очень интересную книгу «Магия и религия племен Северной Африки». В этой работе он попы[579]тался дать ясное и четкое определение мифа. Согласно Дютте, боги и демоны, которых мы находим в примитивных сообществах, являются не чем иным, как персонификацией коллективных желаний. Миф, говорит Дютте, «есть персонификация коллективных чаяний». Это определе­ние было дано тридцать пять лет тому назад. Конечно, автор не мог знать и предвидеть наших сегодняшних политических проблем. Он раз­мышлял как антрополог, занятый исследованием религиозных церемо­ний и магических ритуалов. […] С другой стороны, эта формула Дютте может быть использована как самое лаконичное и яркое определение современной идеи лидерства или диктаторства. Тяга к сильному лидеру возникает тогда, когда коллективное желание достигает небывалой силы и когда, с другой стороны, все надежды на удовлетворение этого желания привычными, нормальными средствами не дают результата. В такие моменты чаяния не только остро переживаются, но и персонифи­цируются. Они предстают перед глазами человека в конкретном, инди­видуальном обличье. Напряжение коллективной надежды воплощается в лидере. Прежние социальные связи — закон, правосудие, конститу­ция — объявляются не имеющими никакой ценности. То, что остает­ся, — это мистическая власть и авторитет лидера, чья воля становится высшим законом.

Понятно, что персонификация коллективного желания не может быть одинаковой у цивилизованных наций и в примитивных племенах. Современный человек, несомненно, подвержен действию необуздан­ных страстей, и когда страсть достигает своей кульминации, человек может подпасть под влияние самых иррациональных порывов. Но даже и в этом случае он не может полностью забыть или отрицать требований рациональности. Чтобы верить, он должен найти основания веры и со­здать «теорию», чтобы оправдать ее. И эта теория уже отнюдь не при­митивна, но, наоборот, является весьма изощренной.

Мы легко можем понять убежденность архаического сознания, что все человеческие силы и все силы природы могут быть сконцентриро­ваны в индивиде. Колдун, если он является знатоком своего дела, если он владеет магическими словами и если он знает, как надо использовать их в нужное время и в правильном порядке, то он является владыкой окружающего мира. Он может предотвратить все несчастья, победить врага и управлять природными стихиями. Все это так далеко от совре­менного сознания, что кажется абсолютно иррациональным. Однако если современный человек больше не верит в натуральную магию, то он, без сомнения, исповедует некий сорт «магии социальной». Если кол[580]лективное чаяние ощущается во всей его полноте и интенсивности, то люди могут быть убеждены в том, что нужен лишь «специалист», чтобы удовлетворить его. Здесь весьма удобной оказывается теория культа ге­роев Карлейля. Эта теория предлагает рациональное оправдание таких представлений, которые по своему происхождению и тенденциям раз­вития являются совершенно иррациональными. Карлейль подчеркивал, что вера в героя является необходимым элементом человеческой исто­рии. Она не может исчезнуть, пока не исчез сам человек. […]

Но Карлейль не рассматривал свою теорию как конкретную полити­ческую программу. У него было романтическое понимание героизма, весьма далекое от взгляда наших современных политических «реалис­тов». Нынешние политики вынуждены использовать более сильные средства. Они должны решать проблему, во многих отношениях напо­минающую задачу по нахождению квадратуры круга. Некоторые исто­рики нашей цивилизации утверждают, что человечество прошло две различные стадии в своем историческом развитии. Человек начал как homo magus; но от эпохи магии он перешел к эпохе техники. «Человек маги­ческий» прежних времен превратился в homo faber, в ремесленника и художника. Если мы примем это историческое различение, то наши со­временные политические мифы окажутся какими-то очень странными и парадоксальными образованиями, ибо мы обнаружим в них перепле­тение двух моментов, которые, казалось бы, совершенно исключают друг друга. Современный политик совмещает в себе две противополож­ные и несравнимые функции. Он обязан действовать одновременно и как homo magus и как homo faber. Политик священник новой, совер­шенно иррациональной и загадочной религии. Но когда он пропаганди­рует эту религию, то действует исключительно методично. Ничто не ос­тается непродуманным; каждый его шаг подготовлен и взвешен. Именно эта странная комбинация двух разнородных качеств является одной из отличительных черт наших политических мифов.

Миф всегда трактовался как результат бессознательной деятель­ности и как продукт свободной игры воображения. Но здесь миф созда­ется в соответствии с планом. Новые политические мифы не возникают спонтанно, они не являются диким плодом необузданного воображе­ния. Напротив, они представляют собой искусственные творения, со­зданные умелыми и ловкими «мастерами». Нашему XX в. — великой эпохе технической цивилизации — суждено было создать и новую тех­нику мифа, поскольку мифы могут создаваться точно так же и в соот­ветствии с теми же правилами, как и любое другое современное ору[581]жие, будь то пулеметы или самолеты. Это новый момент, имеющий принципиальное значение. Он изменил всю нашу социальную жизнь. В 1933 г. политический мир начал выражать беспокойство по поводу воз­рождения вооруженных сил Германии и его возможных международных последствий. На самом деле, это ревооружение началось намного рань­ше, но осталось практически незамеченным. Это подлинное ревоору­жение родилось вместе с появлением и расцветом политических мифов. Последующее возрождение милитаризма было просто сопутствующим фактом и необходимым следствием ментального ревооружения, при­внесенного политическими мифами.

Первый шаг, который был сделан, заключался в изменении функций языка. Если мы посмотрим на развитие человеческой речи, то обнару­жим, что в истории цивилизации слово выполняло две диаметрально противоположные функции. Говоря вкратце, мы можем назвать их се­мантическим и магическим использованием слов. Даже в так называе­мых примитивных языках семантическая функция никогда не устраня­ется; без нее речь просто не может существовать. Но в примитивных сообществах магическая функция слова имеет доминирующее влияние. Магическое слово не описывает вещи или отношения между вещами; оно стремится производить действия и изменять явления природы. По­добные действия не могут совершаться без развитого магического ис­кусства. Только маг или колдун способен управлять магией слова, и только в его руках оно становится могущественнейшим оружием. Ничто не может противостоять его власти. […]

Удивительно, но все это воспроизводится в сегодняшнем мире. Если мы изучим наши современные политические мифы и методы их исполь­зования, то, к нашему удивлению, обнаружим в них не только пере­оценку всех наших этнических ценностей, но также и трансформацию человеческой речи. Магическая функция слова явно доминирует над се­мантической функцией. Когда мне случается прочесть книгу, изданную в Германии в последнее десятилетие, причем даже не политического, а теоретического характера, исследующую философские, исторические или экономические проблемы, То я, к своему изумлению, обнаружи­ваю, что больше не понимаю немецкого языка. Изобретены новые слова и даже старые используются в непривычном смысле, ибо их зна­чения претерпели глубокую трансформацию. Это изменение значения зависит от того, что те слова, которые прежде употреблялись в дес­криптивном, логическом или семантическом смысле, используются те­перь как магические слова, призванные вызывать вполне определен[582]ные действия и возбуждать вполне определенные эмоции. Наши обыч­ные слова наделены значением; но эти, вновь созданные слова, наде­лены эмоциями и разрушительными страстями.

Не так давно была опубликована небольшая, но очень интересная книга «Нацистский немецкий язык. Словарь современного германско­го словоупотребления». […] В этой книге перечислены все слова, со­зданные нацистским режимом. Создается впечатление, что всего не­скольким словам немецкого языка удалось избежать полной деструк­ции. Авторы книги попытались перевести эти термины на английский язык, но эта попытка, как мне представляется, не увенчалась успехом. Авторы сумели дать лишь приблизительное толкование немецких слов и фраз вместо их подлинного перевода. К несчастью или, наоборот, к счастью, оказалось просто невозможным передать смысл подобных слов на английском языке. То, что характеризует их — это не столько содержание и объективное значение, сколько эмоциональная атмосфе­ра, которая окружает и окутывает их. Эту атмосферу надо почувство­вать, ибо она непереводима и не может быть адекватно выражена на языке совсем другого политического контекста. Чтобы проиллюстри­ровать сказанное, я приведу лишь один показательный пример, вы­бранный совершенно произвольно. Я узнал из словаря, что в современ­ном немецком языке существует резкое различие двух терминов — Siegfriede и Siegerfriede. Даже для уха немца трудно уловить разницу между ними. Оба слова звучат совершенно одинаково и, вроде бы, оз­начают одну и ту же вещь, Sieg значит победа, Friede означает мир. Как же комбинация двух подобным слов может давать два совершенно раз­ных смысла? Несмотря на очевидное нам внушают, что в современном немецком словоупотреблении эти термины абсолютно различны. Если Siegfriede есть мир через победу Германии; то Siegerfriede означает прямо противоположное: оно используется для обозначения мира, ус­ловия которого будут диктоваться врагами Германии. То же самое спра­ведливо и относительно других терминов. Люди, создавшие эти слова, были подлинными мастерами искусства политической пропаганды. Они достигли своей цели, подогревая варварские политические страсти простейшими средствами. Изменение слова или даже одного слога в слове оказывалось иногда достаточным для того, чтобы добиться жела­емого результата. Когда мы слышим эти новые слова, то ощущаем в них всю гамму разрушительных человеческих страстей — ненависть, злобу, бешенство, высокомерие, презрение и самонадеянность.[583]

Но умелое использование магической функции слов — еще далеко не все. Если слово должно произвести максимальный эффект, оно должно подкрепляться введением новых ритуалов. В этом направлении политические лидеры действуют столь же оперативно, методично и ус­пешно. Каждый политический акт имеет свой специфический ритуал. И так как в тоталитарном государстве нет места частной жизни, неза­висимой от жизни политической, то все бытие индивида внезапно ока­зывается наполненным большим числом новых ритуалов. Последние столь же регулярны, суровы и неотвратимы, как и в примитивных со­обществах. Каждый класс, каждый пол и возраст имеют свои ритуалы. Никто не может пройти по улице, поприветствовать соседа или друга, не выполняя политического ритуала. И точно также, как в архаических сообществах, отказ хотя бы от одного из предписанных ритуалов озна­чает неприятность и даже смерть. Даже у детей несоблюдение ритуала трактуется как непростительная оплошность и грех. Подобный просту­пок становится преступлением против его величества Лидера и всего тоталитарного государства.

Эффект этих новых ритуалов очевиден. Ничто не может так усып­лять наши активные действия, способность суждения и критическую принципиальность, ничто не может в такой степени лишить нас чувства «я» и индивидуальной ответственности, как постоянное и однообразное «разыгрывание» одних и тех же ритуалов. […]

Методы подавления и принуждения всегда использовались в поли­тической жизни. Но в большинстве случаев эти методы ориентирова­лись на «материальные» результаты. Даже наиболее суровые деспоти­ческие режимы удовлетворялись лишь навязыванием человеку опреде­ленных правил действия. Они не интересовались чувствами и мыслями людей. Конечно, в крупных религиозных столкновениях наибольшие усилия предпринимались для управления не только действиями, но и сознанием людей. Но эти усилия оказывались тщетными — они лишь укрепляли чувство религиозной независимости. Современные полити­ческие мифы действуют совсем по-другому. Они не начинают с того, что санкционируют или запрещают какие-то действия. Они сначала изме­няют людей, чтобы потом иметь возможность регулировать и контро­лировать их деяния. Политические мифы действуют так же, как змея, парализующая кролика перед тем, как атаковать его. Люди становятся жертвами мифов без серьезного сопротивления. Они побеждены и по­корены еще до того, как оказываются способными осознать, что же на самом деле произошло.[584]

Обычные методы политического насилия не способны дать подоб­ный эффект. Даже под самым мощным политическим прессом люди не перестают жить частной жизнью. Всегда остается сфера личной свобо­ды, противостоящей такому давлению. […] Современные политические мифы разрушают подобные ценности. […]

Чтобы понять этот процесс, необходимо начать с анализа понятия «свобода». Свобода представляет собой один из самых неясных и про­тиворечивых терминов не только в философии, но и в политическом лексиконе. Как только мы начинаем размышлять о свободе воли, то тут же оказываемся в запутанном лабиринте метафизических вопросов и антиномий. Что же касается политической свободы, то все знают, что это один из самых общеупотребляемых и вводящих в заблуждение ло­зунгов. Все политические партии стремятся убедить нас, что именно они являются подлинными представителями и «рулевыми» свободы. При этом они всегда определяют этот термин в специфическом значе­нии и используют его в своекорыстных, частных интересах. Этическая свобода по своему существу является более простой вещью.

Она свободна от той двусмысленности, которая неизбежна в мета­физике и политике. Люди действуют свободно не потому, что обладают liberum arbitrium indifferentiae. Дело заключается вовсе не в отсутствии мотива, но в характере мотивов, отличающих свободное действие. В этическом смысле человек является свободным агентом действия, если его мотивы основаны на его собственном решении и личном убеждении в необходимости следовать моральному долгу. […] Свобода не является врожденной человеку. Чтобы обладать свободой, нужно действовать как свободный человек. Если индивид просто следует природным ин­стинктам, то он не может бороться за свободу и, следовательно, скорее всего выберет рабство. Ведь очевидно, что гораздо легче зависеть от других, нежели самостоятельно мыслить, судить и принимать решения. Это объясняет тот факт, что равно и в индивидуальном и в социальном бытии свобода нередко рассматривается скорее как бремя, а не как привилегия. В наиболее тяжелых обстоятельствах человек пытается избавиться от этого бремени. Здесь-то и выступают на сцену тотали­тарное государство и политические мифы. Новые политические партии обещают по крайней мере избавить человека от подобной дилеммы. Они подавляют и разрушают само чувство свободы, но в то же время они избавляют человека от всякой персональной ответственности.

Это подводит нас еще к одному аспекту проблемы. В нашем описа­нии современных политических мифов не учитывалась одна существен[585]ная черта. Как уже отмечалось раньше, в тоталитарном государстве по­литические лидеры берут на себя те же функции, которые в примитив­ных сообществах выполняют маги. Они абсолютные правители, они те врачеватели, которые обещают вылечить все социальные недуги. Но и это еще не все. В диком племени колдун имеет и другую важную задачу. […] Он раскрывает волю богов и предсказывает будущее. Предсказа­тель играет незаменимую роль в архаической социальной жизни. Даже на высокоразвитых ступенях политической культуры он по-прежнему пользуется всеми правами и привилегиями. В Риме, например, ни одно важное политическое решение, ни одно рискованное предприятие, ни одна битва не начинались без предсказания авгуров. (…]

Даже в этом смысле наша современная политическая жизнь верну­лась к формам, казалось бы, давно и прочно забытым. Естественно, что мы уже не имеем дело с примитивным гаданием и ворожбой: мы больше не наблюдаем за полетом птиц и не изучаем внутренности жертвенных животных. Мы изобрели гораздо более утонченный метод гадания — метод, претендующий на научный и философский статус. Но хотя наши методы изменились, суть осталась прежней. Наши современные поли­тики прекрасно знают, что большими массами людей гораздо легче уп­равлять силой воображения, нежели грубой физической силой. И они мастерски используют это знание. Политик стал чем-то вроде публич­ного предсказателя будущего. Пророчество стало неотъемлемым эле­ментом в новой технике социального управления. Даются самые неве­роятные и несбыточные обещания; «золотой век» предсказывается вновь и вновь. […]

Философия бессильна разрушить политические мифы. Миф сам по себе неуязвим. Он нечувствителен к рациональным аргументам, его нельзя отрицать с помощью силлогизмов. Но философия может ока­зать нам другую важную услугу. Она может помочь нам понять против­ника. Чтобы победить врага, мы должны знать его. В этом заключается один из принципов правильной стратегии. Понять миф — означает по­нять не только его слабости и уязвимые места, но и осознать его силу. Нам всем было свойственно недооценивать ее. Когда мы впервые ус­лышали о политических мифах, то нашли их столь абсурдными и неле­пыми, столь фантастическими и смехотворными, что не могли принять их всерьез. Теперь нам всем стало ясно, что это было величайшим за­блуждением. Мы не имеем права повторять такую ошибку дважды. Не­обходимо тщательно изучать происхождение, структуру, технику и ме[586]тоды политических мифов. Мы обязаны видеть лицо противника, чтобы знать, как победить его.

ИСТОЧНИК: Политология: хрестоматия / Сост. проф. М.А. Василик, доц.М.С. Вершинин. — М.: Гардарики, 2000. 843 с.

Или Журнальный клуб Интелрос » Политико-философский ежегодник » №4, 2011
http://www.intelros.ru/readroom/politiko-filosofskij-ezhegodnik/pol4-2011/22606-tehnologii-sovremennyh-politicheskih-mifov-iz-knigi-mif-o-gosudarstve.html