«Актуальность Холокоста» З. Бауман

Posted on 29 января, 2014

2


«Отдел в штаб-квартире СС, который занимался уничтожением европейских евреев, официально назывался «Административно-экономическим отделом». Это было ложью лишь отчасти, и только отчасти это название можно объяснить пресловутыми «правилами речи», придуманными для того, чтобы вводить в заблуждение случайных наблюдателей и наименее решительных среди преступников. В определенной степени (достаточной высокой, чтобы не испытывать беспокойства) это название точно отражало истинное предназначение организации.»

З. Бауман посвятил свою книгу не проблемам фашизма и нацизма, а Холокосту, то есть вопросу о том, что сделало возможным массовый геноцид в XX в.  «Не холокост нам сложно постичь во всей его чудовищности. Мы не можем постичь нашу западную цивилизацию, допустившую появление холокоста» — пишет автор и, помимо основной темы, его исследование косвенным образом в какой-то мере дает ответ и на вопрос о том, почему же с таким трудом происходят социальные изменения, почему так и не произошла социальная (классовая) революция? Исследование Баумана — социологическое, но оно постоянно пересекается с социальной психологией, в нем есть много ссылок на различные психологические эксперименты, а одна из глав называется «Этика послушания. Читая Милгрэма.» («Милгрэм предположил и доказал, что бесчеловечность зависит от социальных отношений. Насколько последние рационализированы и технически совершенны, настолько же сильно и эффективно социальное воспроизводство бесчеловечности»).

У Холокоста нет какой-либо одной причины и это не какое-то локальное или случайное патологически-ошибочное явление. Холокост сделали возможным некоторые совершенно «нормальные» черты и и тенденции нашей цивилизации, а также — их сочетание.

«…опыт холокоста содержит ключевую информацию об обществе, членами которого мы являемся. Холокост был уникальным столкновением старых противоречий, которые современность не замечала, презирала или не могла разрешить, с мощными инструментами рационального и эффективного действия, вызванными к жизни самим современным развитием. Даже если это столкновение было уникальным и потребовало редкой комбинации обстоятельств, факторы, которые сошлись вместе, чтобы оно состоялось, были и продолжают оставаться обычными и «нормальными». После холокоста страшный потенциал этих факторов почти не исследовался. Еще меньше было сделано для того, чтобы парализовать их потенциально чудовищные последствия. Я убежден, что и в том и в другом отношении можно и нужно сделать намного больше.»

Бауман уделяет много места для опровержения расхожих иллюзий и предрассудков в отношении Холокоста, которые часто носят характер психологической защиты. Холокост ошибочно рассматривать как вторжение  варварства или неких «иррациональных сил», либо как регресс, как «аномалию», как действия неизвестно откуда взявшихся одержимых маньяков и патологических садистов, как элемент немецкой истории и немецкого антисемитизма, либо как трагичный сбой в цивилизованном рациональном процессе.

Вместе с тем, Бауман, конечно, далек и от другой крайности — от попыток представить «злом» саму цивилизацию и культуру и призывов вернуться в какие-то «золотые времена».

«Современная цивилизация не была достаточным условием холокоста, однако, вне всякого сомнения, она была его необходимым условием.»

«Правда заключается в том, что каждая «составляющая» холокоста — весь этот комплекс вещей и событий, которые сделали его возможным, — была нормальной. «Нормальной» — не в смысле привычной правдой, как еще один пример большого класса явлений, давно и подробно описанных и получивших объяснение (напротив, опыт холокоста был новым и незнакомым), а вполне соотносимой со всем, что мы знаем о нашей цивилизации, о ее передовом духе, ее приоритетах, свойственном ей видении мира и о том, какие существуют способы, чтобы добиваться человеческого счастья параллельно с созданием совершенного общества.»

Искать корни Холокоста в человеческой психологии, в «глубинах бессознательного», для Баумана также неприемлемо, ибо не существует какой-то отдельной от социума и внеисторической «агрессивности», «деструктивности» , «дикости», «влечения к смерти» или «темных сил», которые только и ждут момента вырваться из «бессознательного» (как нет и самой психики вне социума).

Здесь также хотелось бы сказать несколько слов о несколько вульгарных попытках использовать идеи ортодоксального психоанализа для понимания рассматриваемых проблем. Концепция «влечения к смерти» (понимаемая буквально) вообще имеет отношения к пространству мифов, которые призваны не объяснять и изучать, а тормозить процесс познания. Райхианский подход, рассматривающий фашизм как выражение иррациональной характерологической структуры обычного человека и связывающий фашизм с подавлением «естественного» также успешно уводит от анализа социальных проблем. Вместе с тем, психоанализ может оказать очень большую помощь в понимании роли психологических защит,  процессов идентификации, проекции и проективной идентификации, а также бессознательной динамики в социальных процессах. Однако, заявления о том, что «массы желали фашизма» — требуют всегда больших пояснений. Почему массы или конкретный человек вдруг начинает любить Власть или «хотеть» фашизм? До этого состояния нужно дойти или довести. Человек — это такое существо, которое можно научить (и научить желать) почти чему угодно, или его могут научить чему угодно определенные социальные ситуации и контекст.

В спорах психологических школ З. Бауман находится на стороне «ситуационизма», настаивающего на определяющей роли ситуации (при это влияние ситуации на человека понимается, безусловно, не примитивно-упрощенно), а не на стабильности «черт характера» (диспозициях). Социолог также не согласен с практикой выведения диспозиций из поведения, порождаемого ситуацией, и с неспособностью принять в расчет вынужденный характер поведения.

Исследование Баумана во многом пересекается с работами Фромма, а также, например, с предположением о последнего о том, что фундамент для фашизма создает все большая «роботизация» человека в современном мире.

Можно также провести параллели и с идеями Грегори Бейтсона и шизофреногенных системах и даблбайнде. Бейтсон описывал некую философию человеческих взаимоотношений, которая не может функционировать только в присутствии собственной опровергающей антитезы («в присутствии reductio ad absurdum той философии, на которой основывается распределение ролей ее членов). В шизофренических семьях место последней занимает «идентифицированный пациент»  (носитель симптома). И эта ядея отнюдь не нова, отмечает Бейтсон. «Например, мы знаем, что для поддержания философии полицейского государства необходимо наличие явных преступников. Если же их нет или такое государство не может выявить настоящих преступников, оно фокусирует свое внимание на невинных козлах отпущения. Иногда даже миф о подрывной деятельности может помочь стабилизировать подобную философскую систему.»

Навязчивое же стремление такой системы избавиться от козлов отпущения, которых она сама и производит, устранить всех тех, кто «мешает жить», доводит эту систему до исступления и деструктивной ярости, так как она сама находится в ловушке даблбайнда — и с козлами отпущения (или с врагами) она жить не может, и без них — тоже.

Кроме все прочего, Бауман затрагивает такие проблемы, как социальное производство морального равнодушия и моральной неразличимости, проблемы гетерофобии, проблемы и последствия одержимости идеей социальной инженерии, последствия иерархического и функционального разделения труда, дегуманизация объектов бюрократических операций, бесчеловечность как функция социальной дистанции, феномен блуждающей ответственности, социальное подавление моральной ответственности, эффект невидимой жертвы и т.д.

Нельзя не отметить очень взвешенного хода мыслей автора. Ошибочно рассматривать какую-то одну тенденцию, взяв ее изолированную, как главную причину Холокоста. Так, люди всегда стремились к улучшению общества, вопрос в том, как, какими средствами, в каких условиях и в сочетании с какими обстоятельствами это реализовывалось. Так же и с рациональностью — не сама «рациональность» плоха, а ее роль в сочетании с другими факторами и контекстом. Иными словами, вдумчивое исследование требует и вдумчивого прочтения.

Нужно также сказать, что и по сей день всем тем проблемам, о которых пишет Бауман, к сожалению, уделяется слишком мало внимания (если уделяется). Они «успешно» вытесняются.

А на вопрос о том, сохраняются ли и в сейчас в нашем обществе предпосылки и возможности для Холокоста (пусть в другом, в более «мягком» виде), приходится скорее отвечать положительно. Все по-прежнему готово для подобных трагедий, которые на самом деле продолжают происходить, только в уменьшенном виде.

«Когда рейх двинулся на Восток и настало время принудительного выселения (Aussiedlung), большинство людей «мало задумывались и еще меньше спрашивали вслух, что происходит с евреями на Востоке. Большинство относилось к евреям по принципу «с глаз долой — из сердца вон»… Дорога на Освенцим была проложена ненавистью, но вымощена равнодушием». Но и сейчас так же часто происходит в отношении различных групп населения. Например, по отношению к бедным и ко всем тем, кто попадает под безжалостные механизмы рынка и тотальной конкуренции.

Для общества, в котором возник сталинизм, данное исследования также является сверхактуальным.

«Откровенно говоря, у нас есть причины для беспокойства, потому что теперь мы знаем — мы живем в обществе, которое сделало холокост возможным и в котором не было ничего, что могло бы помешать совершению холокоста. По одним только этим причинам необходимо изучать уроки холокоста.»

Некоторые отрывки из книги «Актуальность Холокоста»:

«Гоббсовский мир холокоста не вышел на поверхность из неглубокой могилы, воскреснув благодаря выплеску иррациональных эмоций. Он прибыл к нам (в столь страшном обличии, что сам Гоббс его бы не признал) на заводской машине, оснащенный оружием, какое могли обеспечить ему только передовые ученые, а маршрут ему проложила организация, которая действовала по всем правилам науки. Современная цивилизация не была достаточным условием холокоста, однако, вне всякого сомнения, она была его необходимым условием. Без нее холокост был бы немыслим. Рациональный мир современной цивилизации — вот что сделало холокост возможным. «Нацистские массовые убийства европейского еврейства были не только технологическим достижением промышленного общества, но и организационным достижением бюрократического общества»

Отдел в штаб-квартире СС, который занимался уничтожением европейских евреев, официально назывался «Административно-экономическим отделом». Это было ложью лишь отчасти, и только отчасти это название можно объяснить пресловутыми «правилами речи», придуманными для того, чтобы вводить в заблуждение случайных наблюдателей и наименее решительных среди преступников. В определенной степени (достаточной высокой, чтобы не испытывать беспокойства) это название точно отражало истинное предназначение организации. За исключением аморальной мерзости ее целей (или, если быть точным, морального позора гигантских масштабов), в формальном смысле (а это единственный смысл, который можно выразить на языке бюрократии) ее деятельность не отличалась от другой организованной деятельности, которую выполняли, планировали и контролировали «обычные» административные и экономические отделы. Как и все прочие виды деятельности, поддающиеся бюрократической рационализации, она вполне соответствует предложенному Максом Вебером трезвому описанию современной администрации: Точность, быстрота, однозначность, знание делопроизводства, непрерывность, осмотрительность, единство, строгая субординация, снижение материальных и персональных затрат — все это доведено до оптимальной точки в строго бюрократической администрации… Бюрократизация, помимо всего прочего, предлагает оптимальные возможности для выполнения задач за счет принципа специализированных административных функций в соответствии с исключительно объективными соображениями… «Объективное» исполнение функций в первую очередь означает исполнение функций в соответствии с калькулируемыми правилами и «безотносительно к личности». В этом описании нет ничего, что давало бы основание усматривать в бюрократическом определении холокоста пародию на правду или проявление одной из самых чудовищных форм цинизма.И все же холокост очень важен для понимания современной бюрократической формы рационализации не только потому, что он напоминает нам (можно подумать, мы нуждаемся в такого рода напоминаниях), насколько формальна и этически слепа бюрократическая гонка за эффективностью. Значение холокоста не будет полностью раскрыто, пока мы не осознаем, до какой степени беспрецедентное по масштабам массовое убийство зависело от наличия высокоразвитых и глубоко укоренившихся умений и привычек к мелочному и точному разделению труда, от бесперебойного потока указаний и информации, от обезличенных, но хорошо скоординированных и автономных действий: короче говоря, от тех умений и привычек, которые растут и процветают в атмосфере офиса. Свет, проливаемый холокостом на наши знания о бюрократической рациональности, может стать ослепительным, когда мы поймем, до какой степени сама идея «окончательного решения» была порождением бюрократической культуры.

Постепенно, но неуклонно тысячелетний рейх все более отчетливо принимал форму Европы под управлением Германии. В этих обстоятельствах цель создать «Германию без евреев» не могла не измениться. Почти незаметно, шаг за шагом она превратилась в «Европу без евреев». Мадагаскар, каким бы достижимым он ни казался, уже не мог удовлетворить амбиции такого масштаба (согласно Эберхарду Джекелу, имеется свидетельство того, что уже в июле 1941 года, когда Гитлер ожидал, что СССР будет разгромлен в течение нескольких недель, огромная территория России за линией Архангельск — Астрахань рассматривалась в качестве главного места для свалки всех евреев, населявших Европу под властью Германии). Но Россия не пала, а альтернативные программы не могли помочь решить растущую как снежный ком проблему, поэтому 1 октября 1941 года Гиммлер распорядился прекратить дальнейшую эмиграцию евреев. Задача «избавиться от евреев» получила новое, более эффективное решение: в качестве наиболее подходящего и эффективного средства для достижения исходной и принявшей более крупные очертания цели было выбрано физическое уничтожение. Остальное стало вопросом взаимодействия между различными ведомствами государственной бюрократии, тщательного планирования, разработки подходящей технологии и технического оснащения, финансирования и привлечения необходимых ресурсов — вопросом скучной бюрократической рутины.

Самый страшный урок, который можно извлечь из анализа «извилистой дороги в Освенцим», состоит в том, что выбор физического уничтожения как верного средства выполнения задачи по «избавлению» — в конечном счете — был продуктом рутинных бюрократических процедур: расчетов, баланса бюджета, применения универсальных правил. И более того: такой выбор стал результатом искренней попытки найти рациональное решение для серии «проблем», возникавших в постоянно меняющихся условиях. Он был также вызван широко известной бюрократической практикой замещения цели — нормальной бедой всех бюрократий. Само присутствие функционеров, наделенных специфическими полномочиями, приводило к появлению новых инициатив и непрерывному расширению первоначальных целей.

Ни на одном из этапов своего долгого и сложного осуществления холокост не вступал в конфликт с принципами рациональности. «Окончательное решение еврейского вопроса» никогда не противоречило рациональным методам эффективного и оптимального достижения цели. Напротив, оно возникло из поистине рационального подхода к решению проблемы и было рождено бюрократией, преданной своим принципам и целям. Мы знаем о многочисленных убийствах, погромах, массовых истреблениях — которые действительно не так уж и далеки от геноцида, — совершенных без участия современной бюрократии, без знаний и технологий, которыми она владеет, и без научных принципов ее внутреннего управления. Однако холокост был бы немыслим без такой бюрократии. Холокост не был иррациональным выбросом еще до конца не искорененного досоциального варварства. Законный обитатель покоев современности, в любом другом жилище он, конечно, не чувствовал бы себя как дома.

«[Освенцим] был самым обычным продолжением фабричной системы. Только он производил не товары.В качестве сырья выступали люди, а конечным изде-лием была смерть. Каждый день заводское начальство тщательно проставляло в своих табелях отчет о выполнении производственной нормы. Трубы, этот символ современной заводской системы, выбрасывали едкий дым от сжигаемой человеческой плоти. Прекрасно организованная железнодорожная сеть современной Европы доставляла новый вид сырья на эти заводы. Точно так же, как и другие грузы. В газовых камерах жертвы вдыхали ядовитый газ, который вырабатывали катыши синильной кислоты — их производила передовая химическая промышленность Германии. Инженеры конструировали крематории, менеджеры разработали бюрократическую систему, которая функционировала необычайно эффективно — такому производственному рвению могли бы позавидовать менее развитые страны. Даже генеральный план был отражением современного научного духа, который был направлен на иные цели. То, что мы увидели, было не что иное, как масштабный проект социальной инженерии…9

Правда заключается в том, что каждая «составляющая» холокоста — весь этот комплекс вещей и событий, которые сделали его возможным, — была нормальной. «Нормальной» — не в смысле привычной правдой, как еще один пример большого класса явлений, давно и подробно описанных и получивших объяснение (напротив, опыт холокоста был новым и незнакомым), а вполне соотносимой со всем, что мы знаем о нашей цивилизации, о ее передовом духе, ее приоритетах, свойственном ей видении мира и о том, какие существуют способы, чтобы добиваться человеческого счастья параллельно с созданием совершенного общества. Или, как сказали Стиллман и Пфафф:Между технологией конвейера, уже подразумевающего вселенское материальное изобилие, и технологией концентрационного лагеря, подразумевающего массовые смерти, имеется далеко не случайная связь. Может, мы и хотели бы отрицать эту связь, но Бухенвальд был нашим Западом в той же мере, в какой им была Красная река в Детройте — мы не можем отрицать Бухенвальд как случайное умопомрачение западного мира, который в принципе здоров.

«Очевидно, что сосредоточенность на «немецкости» преступления как на той его стороне, где должно находиться объяснение этому преступлению, — это одновременно способ оправдания всех остальных, и в частности всего остального. Мысль о том, что преступники, повинные в холокосте, были своего рода язвой или болезнью цивилизации — а не ее ужасающим и, тем не менее, законным порождением, — ведет не только к морально комфортному самооправданию, но и к страшной угрозе морального и политического разоружения. Все это случилось «там» — в другое время и в другой стране. Чем больше «виноваты они», тем в большей безопасности «мы» — остальные, тем меньше нам приходится защищать свою безопасность. Когда распределение вины приравнивается к выяснению причин, чистота и здравомыслие образа жизни, которым мы так гордимся, не вызывают никаких сомнений.»

Ни на одном из этапов своего долгого и сложного осуществления холокост не вступал в конфликт с принципами рациональности. «Окончательное решение еврейского вопроса» никогда не противоречило рациональным методам эффективного и оптимального достижения цели. Напротив, оно возникло из поистине рационального подхода к решению проблемы и было рождено бюрократией, преданной своим принципам и целям.

Холокост не был иррациональным выбросом еще до конца не искорененного досоциального варварства.

Я не хочу сказать, что значение холокоста целиком определяется влиянием на него современной бюрократии или культурой прикладной рациональности, воплощением которой она является. Современная бюрократия вовсе не должна приводить к явлениям, подобным холокосту. Однако я хочу сказать, что правила прикладной рациональности сами по себе не в состоянии предотвратить такие явления. В этих правилах нет ничего, что отменяло бы схожие с холокостом методы «социальной инженерии» как непригодные, а дела, которым они служат, — как иррациональные. Кроме того, я хочу сказать, что бюрократическая культура, которая побуждает нас относиться к обществу как к объекту администрирования, как скопищу множества «проблем», требующих решения, как «природе», которую нужно «контролировать», «преодолевать», «улучшать» или «переделывать», как законному объекту «социальной инженерии» и вообще как саду, который нужно спланировать и поддерживать в изначальной форме с помощью силы (внутри сада все растения делятся на «культурные», о которых нужно заботиться, и сорняки, которые нужно вырывать), и была той атмосферой, в которой идея холокоста могла быть замыслена, медленно, но последовательно развита и доведена до завершения. И я также хочу сказать, что дух прикладной рациональности и ее современная бюрократическая форма институционализации сделали решения, подобные холокосту, не только возможными, но и в высшей степени «благоразумными» и увеличили вероятность выбора в их пользу. Увеличение вероятности совсем не случайно связано со способностью современной бюрократии координировать действия великого множества моральных индивидов в направлении любых, в том числе и аморальных, целей.

первоначальные попытки интерпретировать холокост как акт насилия, совершенный прирожденными преступниками, садистами, сумасшедшими, социопатами или моральными уродами, не нашли своего подтверждения. Недавние исторические исследования окончательно опровергли эти попытки (подавляющее  большинство эсэсовцев, офицеров и рядовых с легкостью

прошли бы все психиатрические тесты, через которые пропускают призывников в армию США или

полицейских Канзас-Сити).

Мы уже знаем, что ответственные за холокост институты, даже если считать их преступными, нельзя рассматривать как ненормальные или патологические в социологическом смысле. Теперь мы понимаем, что люди, чьи действия они направляли, не выходили за рамки установленных стандартов нормального поведения. Поэтому нам не остается ничего другого, как, вооружившись нашим новым знанием, вновь присмотреться к якобы нормальным образцам современного рационального действия. В них мы надеемся открыть возможность тех процессов, которые столь драматично развернулись во времена холокоста.

Успех современного вооружения может быть метафорой гораздо более разнообразного и разветвленного процесса социального производства дистанции. Джон Лэкс представил унифицированные характеристики многочисленных проявлений этого процесса в своей теории опосредованного действия и че- ловека-по средника — того, кто «стоит между мной и действием, не давая мне пережить его в прямом опыте».Дистанция, которую мы ощущаем по отношению к нашим действиям, пропорциональна нашему незнанию о них; наше незнание, в свою очередь, в основном является мерой длины цепи посредников между нами и нашими действиями… И раз понимание контекста выпадает, действия становятся движением без последствий. Не учитывая последствия, люди могут становиться участниками самых отвратительных действий, так никогда и не поднимая вопроса о своей роли и ответственности…[Чрезвычайно трудно] понять, как наши собственные действия, в силу своих отдаленных последствий, становятся причиной несчастья. И здесь невозможно отвертеться и считать себя невиновным, обвинив или сославшись на общество. Это естественный итог крупномасштабного посредничества, неизбежно ведущего к чудовищному невежеству23.Как только действие опосредовано, его окончательные последствия оказываются вне той относительно узкой области взаимодействия, внутри которой нравственные побуждения сохраняют свою регулирующую силу. И наоборот, действия, совершаемые в рамках этой морально значимой области, для большинства участников или их свидетелей достаточно безобидны, чтобы подпадать под моральную цензуру. Даже самое небольшое разделение труда, равно как и сама цепь действий между первым шагом и его ощутимыми последствиями, избавляет большинство сотрудников коллективного предприятия от моральной осмотрительности и бдительности. Их действия все еще подлежат анализу и оценке — но по техническим, а не моральным критериям. «Проблемы» призывают к лучшему, более рациональному планированию, а не самокопанию. Акторы увлечены рациональной задачей поиска лучших средств для достижения заданной — и неполной — цели, а не нравственной задачей оценки основной цели (о которой они имеют лишь смутное представление или за которую они не чувствуют себя ответственными).В своем подробном описании изобретения и применения печально известного газового фургона — первоначального нацистского решения технической задачи быстрого, чистого и дешевого массового убийства, Кристофер Р. Браунинг предлагает следующее объяснение психологического мира вовлеченных в него людей:Специалисты, чья квалификация обычно не имела ничего общего с массовым убийством, внезапно оказались мелкой сошкой в механизме уничтожения. Их квалификация и навыки, связанные с оснащением, обслуживанием и ремонтом автомобилей, были внезапно поставлены на службу массового убийства, когда им поступил заказ на производство газовых фургонов… При этом их беспокоила, прежде всего, критика и жалобы на дефекты их продукции. Недостатки газовых фургонов бросали тень на их квалификацию, и именно это надо было исправить. Они шли в ногу со временем и были в курсе всех проблем в данной области, и они проявили изобретательность, добившись нужных технических усовершенствований, чтобы их продукция была еще эффективней и удовлетворяла работающих с ней людей… Их главнейшей заботой было сделать все, чтобы их не сочли неадекватными поставленной задаче24.В условиях бюрократического разделения труда «другой», находящийся внутри близкого круга, в котором правит моральная ответственность, является коллегой. Выполнение его задачи зависит от собственного усердия, от непосредственного начальника, чья профессиональная репутация, в свою очередь, зависит от сотрудничества со своими подчиненными, а также от человека ниже по иерархии, который надеется на то, что его задачи будут четко сформулированы и осуществимы. Имея дело с подобными другими, моральная ответственность, обычно порождаемая близостью, принимает форму лояльности организации — абстрактного выражения сети тесных межличностных взаимоотношений. Под видом лояльности организации нравственные побуждения акторов могут быть использованы в низких целях, без подрыва этики взаимоотношений в пределах близкого круга, который охватывают нравственные побуждения. Акторы могут продолжать искренне верить в свою честность; и действительно, их поведение абсолютно соответствует моральным стандартам определенной области, в которой продолжали действовать и другие стандарты. Браунинг исследовал личные дела четырех служащих, управляющих печально знаменитого еврейского отдела (DIII) при германском министерстве иностранных дел. Двое из них были удовлетворены своей работой, в то время как двое других предпочли перейти на другую работу.В итоге обоим удалось уйти из DIII, но за время своего пребывания в нем они тщательно выполняли свои обязанности. Они открыто не выражали своего недовольства работой, но работали скрыто и тихо над своим переходом; их высшим приоритетом было достижение чистого досье. Усердно или неохотно, но факт остается фактом, что работали они эффективно… Они следили за тем, чтобы весь механизм работал исправно, причем самый амбициозный и беспринципный из них еще и постарался, чтобы работа шла еще активнее25.Разделение задач и вытекающее отстранение мини-сооб- ществ с внутренне присущей им моралью от конечных последствий деятельности порождает дистанцию между злоумышленниками и жертвами насилия, которая снижает или устраняет давление моральных запретов. Однако необходимое физическое и функциональное отстранение не может быть достигнуто по всей бюрократической цепи инстанций. Некоторые из злоумышленников должны сталкиваться с жертвами лицом к лицу или, по крайней мере, должны находиться рядом с ними, что не дает возможности избежать зрелища последствий своих действий. Чтобы обеспечить правильную психологическую дистанцию даже в отсутствие физической или функциональной, необходим другой метод. Подобный метод обеспечивается специфически современной формой власти — экспертизой.

Браунинг подробно цитирует служебную записку, подготовленную техническим экспертом Вилли Юстом в целях технического усовершенствования газовых фургонов. Юст предложил компании, занимающейся их сборкой, уменьшить грузовое пространство: имеющиеся фургоны не могли обслуживать трудный русский участок при полной нагрузке, так как требовалось слишком много угарного газа для заполнения остающегося свободного пространства, и вся операция занимала слишком много времени, неся значительные потери в потенциальной эффективности:Более короткий, полностью загруженный грузовик смог бы работать гораздо быстрее. Сокращение заднего отделения не скажется невыгодно на весовом балансе, перегружая переднюю ось, поскольку «фактически коррекция весового распределения происходит автоматически, благодаря тому, что во время операции груз, устремляющийся к задней двери, всегда образует там перевес». Поскольку соединительный патрубок быстро ржавел из-за «текучих сред», газ должен подаваться сверху, а не снизу. Для облегчения чистки в полу следует сделать отверстия от восьми до двенадцати дюймов, с крышкой, открывающейся снаружи. Пол должен иметь небольшой наклон, а крышка снабжена небольшим сетчатым фильтром. Таким образом все «текучие среды» стекали бы к середине, «жидкие среды» выходили бы во время операции, а «более жесткие среды» смывались бы после26.Все кавычки принадлежат самому Браунингу. Юст не стремился сознательно использовать метафоры или эвфемизмы — его язык был языком технологии, простым и доступным. Как специалист по конструированию грузовиков он действительно старался справиться с движением груза, не с задыхающимися людьми, с жесткими и жидкими текучими средами, а не с человеческими экскрементами и рвотной массой. Тот факт, что груз состоял из людей, едущих навстречу смерти, теряющих контроль над своим телом, не отвлекал его от технической стороны проблемы. Этот факт в любом случае должен был быть, во-пер- вых, переведен на нейтральный язык автомобилестроительной технологии, перед тем как стать «проблемой», которую необходимо «решить». Неизвестно, осуществлялась ли попытка обратного перевода теми, кто читал памятку Юста и принялся выполнять содержащиеся в ней технические инструкции.

«Необходимо иметь в виду, что большинство участвовавших [в геноциде] не стреляли в еврейских детей и не пускали газ в газовые камеры… Большинство бюрократов строчили служебные записки, делали фотокопии, говорили по телефону и участвовали в конференциях. Они могли уничтожить всех людей, просто сидя за своим столом»32. Были ли они осведомлены о конечном продукте своей безобидной суматохи? В лучшем случае такое знание было задвинуто в дальний угол их сознания. Прямую связь между действиями этих людей и массовым убийством было трудно распознать. Легкое моральное порицание сопровождает естественную склонность человека избегать «избыточных» волнений и таким образом воздерживаться от исследования причинно-следственной цепочки вплоть до ее последнего звена. Чтобы понять, как смогла оказаться возможной такая поистине удивительная моральная слепота, стоит, к примеру, подумать о рабочих оружейного завода, получивших отгул благодаря новым большим заказам, и в то же время искренне оплакивающих жертв резни в Эфиопии и Эритрее. «Падение цен на товары» повсюду встречают как отличную новость, при этом все столь же искренне и повсеместно жалеют о «голодающих детях Африки».Несколько лет назад Джон Лаке выделил так называемую среднюю часть действия (действие, выполняемое для кого-то кем-то, неким промежуточным лицом, «которое находится между мной и моим действием и не дает мне пережить этого действия непосредственно») как одну из наиболее выдающихся и конструктивных особенностей современного общества. Между намерением и его практической реализацией существует огромная дистанция. Это пространство заполнено множеством пустяковых дел и исполнителями, не играющими никакой роли. «Посредник» не дает исполнителям непосредственно увидеть результаты своих действий.Результатом становится множество действий, которые никто не стремится себе присвоить. Для человека, от лица которого эти действия производятся, они существуют лишь на вербальном уровне или в воображении.Он не назовет их своими собственными, поскольку не пережил их. С другой стороны, человек, который действительно совершает действия, всегда будет смотреть на них как на принадлежащие кому-то другому, а себя будет считать лишь невинным орудием чужой воли…Не имея представления о своих действиях, даже лучшие из людей оказываются в моральном вакууме: абстрактное понимание зла — это не очень надежный ориентир и непригодный мотив… Нам не стоит удивляться чрезвычайной и по большей части непреднамеренной жестокости добропорядочных людей… Примечательно, что мы не можем не замечать неправильные действия или большую несправедливость, когда сталкиваемся с ними. Что поражает нас, так это то, как они могли произойти, если никто из нас не совершил ничего дурного… Трудно согласиться с тем, что зачастую нет ни человека, ни группы людей, которые спланировали или осуществили их. Еще труднее понять, как последствия наших собственных действий приводят к несчастьям33.Увеличение физического или психологического расстояния между действием и его последствиями не просто снимает моральные запреты: оно аннулирует моральный смысл действия и таким образом ликвидирует конфликт между личным критерием моральной порядочности и аморальностью социальных последствий действия. Большинство социально значимых действий осложнены длинной цепью случайных и функциональных зависимостей, благодаря которым моральные дилеммы исчезают из поля зрения, а возможности для более взвешенного и осознанного морального выбора становятся чрезвычайно редкими.Аналогичный эффект (и в более значительном масштабе) достигается за счет превращения жертв в психологических невидимок. Это, безусловно, решающий фактор в ряду тех, что отвечают за эскалацию людских потерь в современных войнах. Как заметил Филипп Капуто, характер войны «становится вопросом расстояния и технологии. С вами ничего не случится, если вы убиваете людей с большого расстояния сложным оружием»34. С появлением «убийства на расстоянии» связь между резней и совершенно невинными действиями — вроде нажатия на спусковой крючок, замыкания электрического рубильника и удара по клавише на клавиатуре компьютера — по-видимому, остается чисто теоретическим понятием (тенденция, которой способствует разрыв между результатом и причиной, непосредственно его обусловившей, — это несоизмеримость, которая не поддается пониманию с позиции обычного здравого смысла). Вот почему можно быть пилотом, бомбящим Хиросиму или Дрезден, отлично продвигаться по службе на базе управляемых ракет и создавать все более разрушительные образцы ядерного оружия без всякого ущерба для своего морального здоровья (невидимость жертв определенно была очень важным фактором в печально известных экспериментах Милгрэма). Эффект невидимой жертвы позволяет легче понять успешные технологические нововведения холокоста. Когда за дело принималисьEinsatzgruppen, жертв сгоняли, ставили перед пулеметами и расстреливали в упор. Несмотря на то, что делались попытки установить оружие на максимально далеком расстоянии от канав, куда должны были падать убитые, стрелки определенно улавливали связь между выстрелами и смертью людей. Поэтому организаторы геноцида сочли этот метод примитивным, неэффективным и угрожающим моральному здоровью убийц. Были предприняты попытки найти другие способы убийства — такие, при которых убийца не видел бы свою жертву. Поиск увенчался успехом. Вначале его результатом стали мобильные, а затем и стационарные газовые камеры; последние можно считать практически совершенными, учитывая короткие сроки, в которые их пришлось изобрести. Убийца выполнял здесь роль «чиновника санитарной службы», обязанного загружать «дезинфицирующие химикаты» через отверстие в крыше здания, которое ему не рекомендовалось посещать.Технико-административный успех холокоста отчасти был обусловлен умелым использованием «пилюль, усыпляющих мораль», введенным в повсеместное обращение современными бюрократией и технологией. Самыми эффективными из них стали естественная невидимость причинных связей в сложной системе взаимодействия и «дистанцирование» неприглядных результатов действия от его исполнителя. Но это не все. Нацисты овладели еще одним методом, в изобретении которого не принимали участия, однако довели его до беспрецедентного совершенства. Этот метод делал невидимой человеческую природу жертвы. Понятие «мир обязательств» Хелен Фейн («круг лиц с взаимным обязательством защищать друг друга, в основе связи — божество или священный источник власти»)35 имеет большое значение для прояснения социальнопсихологических факторов, обуславливающих потрясающую эффективность этого метода. «Мир обязательств» отмечает внешние границы социальной территории, внутри которой могут подниматься любые вопросы морали. По другую сторону границы моральные заповеди ни к чему не обязывают, а моральные оценки бессмысленны. Чтобы сделать невидимой человеческую сущность жертв, нужно просто вывести их за рамки «мира обязательств».С позиции нацистского видения мира, которое определялось высшим и неоспоримым величием прав германства, чтобы исключать евреев из «мира обязательств», нужно было только изгнать их из состава немецкой нации и государства. Как проницательно отмечает Хильберг, «когда в первые дни 1933 года первый гражданский служащий написал первое определение «не- арийцев», получившее затем форму указа, судьба европейского еврейства была решена»36. Однако чтобы вынудить к сотрудничеству (к бездействию или безразличию) европейцев негерманского происхождения, требовалось нечто большее. Если лишение евреев их «немецкости» было достаточным для СС, другие нации — даже если им импонировали идеи новых правителей Европы — имели основания возмущаться притязаниями немцев на монополию человеческого достоинства. Как только задача «Германия без евреев» превратилась в цель «Европа без евреев», идея исключения евреев из состава немецкой нации была заменена идеей их тотальной дегуманизации. Вот откуда берет начало излюбленная конъюнкция Франка — «евреи и вши». В изменении риторики отразился перенос «еврейского вопроса» из контекста расовой самозащиты в языковой мир «самоочищения» и «политической гигиены», в плакаты на стенах гетто, предупреждающие об угрозе сыпного тифа, и, наконец, в производство химикатов «Немецким обществом по изоляции вредителей».

«Холокост впитал в себя огромное количество средств принуждения. Поставив их на службу единственной цели, он также дал им дополнительный стимул к их дальнейшей специализации и техническому совершенству. Однако гораздо важнее было не количество средств разрушения и даже не их техническое качество, а способ их использования. Устрашающая эффективность их использования главным образом зависела от исключительно бюрократических, технических решений (благодаря которым их использование приобрело стойкий иммунитет к противодействующему давлению, которому оно могло бы подвергнуться, если бы средства насилия находились под контролем рассредоточенных, разрозненных сил и использовались неорганизованно) . Насилие превратилось в методику. Как все методики, оно лишено эмоций и является исключительно рациональным. В сущности, было весьма разумно — если под «разумом» понимать инструментальный разум — применить американскую военную силу, напалм и прочее вооружение в оказавшемся под «коммунистическим гнетом» Вьетнаме (безусловно, «нежелательный объект») в качестве «устройства» для преобразования его в «желательный объект»10.
Последствия иерархического и функционального разделения труда
Использование насилия становится наиболее эффективным и рентабельным, когда средства подчиняются исключительно инструментальным и рациональным критериям и, следовательно, абстрагируются от моральной оценки результатов. В первой главе я уже говорил, что все бюрократии отлично оперируют подобным абстрагированием. Можно даже сказать, что оно придает смысл бюрократической структуре и бюрократическому процессу и объясняет загадку колоссального роста потенциала мобилизации и координации, рациональности и эффективности действий, которых добилась современная цивилизация благодаря развитию бюрократического управления. Абстрагирование явилось результатом двух параллельных процессов, занимающих центральное место в бюрократической модели поведения. Первый — это педантичное функциональное разделение труда (дополняющее линейную градацию власти и субординации, но отличающееся своими последствиями); второй — это замена моральной ответственности на техническую.
Разделение труда (а также разделение, происходящее в результате иерархии управления) создает дистанцию между участниками коллективной деятельности, работающими на достижение конечного результата, и самим результатом. К тому моменту, когда последние звенья в бюрократической цепи власти (непосредственные исполнители) столкнутся со своей задачей, большая часть подготовительной работы, которая собственно и привела к этому «столкновению», уже будет выполнена лицами, не имеющими личного опыта, а иногда и знаний относительно поставленной задачи. В отличие от досовременной рабочей группы, когда все ступени иерархической лестницы имеют одинаковые профессиональные навыки, и практическое знание рабочих операций фактически возрастает по мере направления к верхушке лестницы (мастер знает то же, что и его подмастерье или ученик, только больше и лучше), люди, стоящие на разных ступеньках современной бюрократии, резко отличаются по своему опыту и профессиональному обучению. Они могут мысленно поставить себя на место своих подчиненных; это, возможно, даже помогает установить «хорошие человеческие отношения» в офисе — но это не является условием ни для качественного выполнения задачи, ни для эффективности всего бюрократического аппарата в целом. В сущности, большинство бюрократий не воспринимают всерьез романтический «рецепт», предписывающий каждому бюрократу, и особенно тем, кто стоит на верхней ступени, «начинать с самого низа», чтобы по пути к вершине они приобрели и навсегда запомнили опыт всей лестницы снизу доверху. Управленческие должности разной степени важности требуют самых разнообразных профессиональных навыков, и, помня об этом, большинство бюрократий практикуют отдельные способы набора служащих на различные уровни иерархии. Может быть, и правда, что каждый солдат носит в своем рюкзаке маршальский жезл, однако лишь немногие маршалы, а также полковники и капитаны, держат в своих чемоданах солдатские штыки.
Подобная практическая и ментальная дистанция от конечного продукта означает, что большинство функционеров бюрократической иерархии могут отдавать команды, не имея полного представления, каковы будут их последствия. В большинстве случаев им трудно даже представить себе эти последствия. Как правило, они имеют лишь отдаленное, абстрактное представление об этих последствиях; такое представление находит наилучшее выражение в статистике, которая измеряет результаты, не давая им никаких оценок, тем более моральных. В их файлах и в их головах результаты в лучшем случае представляются в виде диаграмм, кривых или секторов круга; в идеале они появятся в виде колонки цифр. В графическом или цифровом представлении конечные результаты их приказов оторваны от реальности. Графики измеряют лгод рабочего процесса, они ничего не говорят о природе операции или ее целях. Графики превращают задачи совершенно разного характера во взаимозаменяемые; значение имеют только поддающиеся количественному измерению успехи или неудачи, и с этой точки зрения все задачи одинаковы.
Все эти эффекты дистанции, созданной иерархическим разделением труда, многократно усиливаются, как только разделение становится функциональным. Теперь это уже не просто отсутствие непосредственного личного опыта фактического исполнения задачи, в которое вносит свой вклад успешное командование, но также и отсутствие сходства между практической задачей и задачей «на бумаге» (одна не является миниатюрной копией, или образом, другой), создающее дистанцию между исполнителем и работой, выполняемой бюрократией, частью которой он выступает. Подобное дистанцирование оказывает глубокое и далеко идущее психологическое воздействие. Одно дело — отдать приказ загрузить бомбы в самолет, и совсем другое дело — следить за регулярными поставками стали на заводе по производству бомб. В первом случае человек, отдавший приказ, может не иметь яркого образного представления о том разрушении, которое несет бомба. Во втором случае, однако, менеджеру по поставкам даже не нужно, если он этого не хочет, думать о том, как будут использоваться бомбы. Даже абстрактное, отвлеченное знание конечного результата кажется излишним и, безусловно, ненужным для успешного выполнения его части работы. При функциональном разделении труда вся работа человека в принципе имеет множество конечных результатов; то есть ее можно объединить и интегрировать в несколько смысловых совокупностей. Сама по себе функция не имеет смысла, и действия исполнителей не имеют ни малейшего влияния на тот смысл, который в конечном счете ей будет приписан. Этот смысл определят «другие» (в большинстве случаев неизвестные и недосягаемые), находящиеся в другом месте и в другом времени люди. «Готовы ли рабочие химических заводов, производивших напалм, взять на себя ответственность за сожженных младенцев?» — спрашивают Крен и Рапопорт. «Осознают ли они хотя бы, что другие обоснованно могут считать их ответственными за это?»11. Разумеется, нет. Благодаря разделению процесса сожжения младенцев на мелкие функциональные задачи и затем отделению этих задач друг от друга такое осознание становится неуместным — и, более того, его чрезвычайно трудно достичь. Не забывайте также, что напалм производили химические заводы, а не их рабочие…
Второй процесс, ответственный за дистанцирование, тесно связан с первым. Замена моральной ответственности технической была бы невозможной без педантичного функционального препарирования и разделения задач. Во всяком случае в таких масштабах. В некоторой степени замена происходит уже в рамках исключительно линейной градации контроля. Каждый человек, находящийся внутри иерархии власти, подчиняется своему непосредственному начальнику, и, следовательно, его интересует мнение этого начальника о его работе и его одобрение. Но сколь бы важным ни было для него такое одобрение, он, тем не менее, все же осознает, хотя и чисто теоретически, каким будет конечный результат его работы. Таким образом, существует хотя бы абстрактная вероятность того, что человек сравнит свои знания со знаниями другого; и тогда благожелательность начальников столкнется с омерзительностью последствий. А когда возникает возможность сравнения, возникает и возможность выбора.
В рамках чисто линейного разделения власти техническая ответственность остается, по крайней мере теоретически, уязвимой. Она по-прежнему может искать себе оправдание с моральной точки зрения и соперничать с нравственной совестью. Функционер, к примеру, может решить, что его начальник, отдав ему конкретный приказ, вышел за рамки своей компетенции, поскольку перешел из области чисто технического интереса в область, имеющую этическое значение (стрелять в солдат можно; а вот расстреливать детей — это уже совсем другое дело); и что, хотя функционер и обязан подчиняться приказам начальства, он при этом не обязан оправдывать то, что считает аморальным деянием. Однако все эти теоретические возможности исчезают или существенно ослабевают, как только линейная иерархия власти дополняется или заменяется функциональным разделением и отделением задач. Тогда торжество технической ответственности становится полным, безусловным и неопровержимым.
Техническая ответственность отличается от моральной ответственности. Она забывает, что действие направлено на достижение какого-то результата, а не совершается ради себя самого. Как только из поля зрения устраняются внешние связи действия, конечной целью становится собственная деятельность бюрократа. Ее можно оценивать только по критериям уместности и успешности. Рука об руку с хваленой относительной автономностью чиновника, обусловленной его функциональной специализацией, идет его удаленность от общих результатов раздельного, но при этом согласованного труда организации в целом. Обособившись от своих удаленных последствий, большинство функционально специализированных актов либо с легкостью проходят моральное тестирование, либо являются морально индифферентными. Не обремененный нравственными терзаниями акт можно оценивать по однозначным критериям рациональности. В этом случае значение имеют только два показателя — выполнение акта в соответствии с лучшими технологическими ноу-хау и рентабельность его результатов. Четкие критерии, которыми легко оперировать.
Для нашей темы наиболее важными являются два последствия подобного контекста бюрократических действий. Первое состоит в том, что навыки, квалифицированные знания, изобретательность и преданность делу действующих лиц в комплексе с их личными мотивами, побудившими их использовать эти качества в полной мере, можно полностью мобилизовать и поставить на службу всеобщей бюрократической цели, даже если (или, вероятно, потому что) действующие лица сохраняют относительную функциональную автономность по отношению к этой цели, и даже если эта цель не согласуется с нравственной философией действующих лиц. Говоря прямо, результатом является непригодность моральных норм для технического успеха бюрократической операции. Инстинкт созидательной деятельности, присущий, по утверждению Торстейна Веблена , каждому человеку, полностью сфокусирован на качественном выполнении работы. Действительную преданность работе можно усилить еще больше, если человек обладает малодушным характером и имеет строгое начальство, или он заинтересован в продвижении по службе, имеет амбиции или безучастное любопытство или многие другие личные обстоятельства, мотивы или черты характера — но в целом созидательная деятельность и так не пострадает. В общем и целом люди хотят выделиться; что бы они ни делали, они хотят делать это хорошо. Как только они благодаря комплексной функциональной дифференциации внутри бюрократии окажутся на расстоянии от конечных результатов своей работы, их нравственные устремления могут полностью сосредоточиться на хорошем выполнении работы. Нравственность сводится к одной заповеди — нужно быть хорошим, полезным и старательным специалистом и работником.

«