Обыденный диспозиционизм и фундаментальная ошибка атрибуции (Росс, Нисбет)

Posted on 19 декабря, 2013

0


Ситуационная субъективная интерпретация и фундаментальная ошибка атрибуции

(Из книги — Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии)

Часто люди дают краткое описание каких-либо событий (например: «Джейн заорала на своего двухлетнего ребенка в супермаркете», — или: «Джон сдал кровь в прошлый четверг»), умалчивая о сопутствующих им ситуационных факторах и деталях контекста. Нам самим, даже если мы были свидетелями соответствующего поведения, приходится часто воображать или додумывать детали, влияние которых могло бы оказаться критически важным (например, то, что двухгодовалый малыш Джейн мог натворить часом раньше и как этот ребенок реагировал на более мягкое одергивание, или то, что в фирме Джона могла быть установлена норма по сдаче крови, которую к тому времени выполнили уже все, кроме него).

В подобных случаях мы обычно с большой легкостью предполагаем, что человек обладает личностными качествами, непосредственно соответствующими тому поведению, которое он проявил, и не возвращаемся к тому, как он интерпретировал ситуацию, хотя мы и могли бы это сделать, зная его реакцию на нее. Последствия подобного наивного диспозиционизма становятся наиболее очевидными, пожалуй, в случаях, когда мы узнаем, что человек, предположительно заурядный по своим личностным характеристикам, повел себя исключительным образом — исключительным, по меньшей мере, с позиции имеющейся у нас интерпретации соответствующей ситуации. В подобных случаях наблюдатели слишком часто склонны «заново оценить» человека, о котором идет речь, т.е. начисто отмести предположение о том, что он вполне зауряден, и начать искать диспозиции, которые могли бы послужить объяснению его поведения.

Мы полагаем, что наблюдатели недостаточно склонны по-новому оценивать природу данной ситуации — в чем она (сама объективная ситуация либо ее субъективная интерпретация человеком) может отличаться от наших изначальных предположений о ней. Это особенно касается тех свойств ситуации, в свете которых соответствующее поведение выглядело бы для нас менее неожиданным и в меньшей степени отражающим экстремальные личностные диспозиции действующего в ней человека.

Окончательно прояснить этот вопрос помог случай, происшедший с одним из авторов. Один из его коллег, каждый год преподававший студентам продвинутый курс о методах исследования, славился тем, что обычно ставил студентам очень высокие оценки. Узнав об этом, автор начал искать объяснение этому в особенностях его личности. Возможно, это потребность потакать мнению студентов? Недальновидный эгалитаризм? Для большей наглядности стоит заметить, что у автора не было никакого предварительного основания полагать, что этот коллега обладает подобными качествами в большей степени, чем любой другой. Вскоре сам автор стал преподавать тот же курс. Он обнаружил, что его студенты представляют собой необычайно талантливую группу, которая берется за оригинальные и амбициозные лабораторные проекты со всей энергией и пылом. В качестве адекватной реакции на подобное положение дел он тоже начал ставить чрезвычайно высокие оценки!

Таким образом, обыденный диспозиционизм выражается в неспособности людей просто удержаться от суждения о личности, т.е. принять как факт то, что предыдущая интерпретация ситуации автором суждения была, вероятно, существенно неточна, и предположить затем, что при более точной интерпретации ситуации поведение другого человека станет выглядеть менее исключительным, а следовательно, в меньшей степени свидетельствовать об исключительных личностных характеристиках.

То, о чем мы здесь говорим, является, по сути, недостатком консерватизма в процессе атрибуции, а в случаях, когда суждение о личностных диспозициях оказывается негативным, — еще и неспособностью проявить достаточную снисходительность в своих атрибуциях. Принимая кажущееся исключительным поведение в его буквальном смысле и оказываясь неспособным учесть вероятность того, что подобное поведение отражает влияние исключительных по характеру ситуационных давлений и ситуационных ограничений (включая те, что сейчас не видны, или те, что возникли из того особого субъективного смысла, который приписал ситуации действующий субъект), обыденный наблюдатель социальных явлений оказывается повинен в той же нелепости, что и интуитивный статистик, уделяющий слишком мало внимания базовым частотам либо средним величинам. Они оба переоценивают информативность «исключительных» наблюдений и оба оказываются не в состоянии придать достаточный вес тому факту, что исключительные качества просто менее распространены, чем неисключительные. Эта тенденция, составляющая суть фундаментальной ошибки атрибуции, помогает сохранять веру в резкие и согласованные индивидуальные различия в социальном поведении, а также в личностные черты, лежащие в основе этих различий (Nisbett& Ross, 1980; Ross, 1977).

В следующей главе мы рассмотрим эмпирические данные, касающиеся прогностического потенциала классических черт личности. Затем в главе 5 и главе 6 мы подробно исследуем расхождения между этими данными и обыденными представлениями.

Обыденный диспозиционизм и фундаментальная ошибка атрибуции

Несмотря на свою убедительность, данные исследований, касающиеся обыденных воззрений на кросс-ситуативную согласованность поведения, получены еще очень недавно и нуждаются в дальнейшем критическом рассмотрении. Однако факты, говорящие о склонности людей объяснять поведение наличием личностных диспозиций, а не влиянием ситуационных факторов, а также строить при этом суждения о характеристиках действующих в ситуациях людей, вместо того чтобы размышлять о характеристиках самих ситуаций, далеко не так новы, как может показаться. Здесь представляется уместным обратиться к литературе по этому вопросу, включая новейшие и неопубликованные данные, свидетельствующие о том, что исповедуемые людьми теории личности согласуются лишь с наиболее рудиментарными и устаревшими направлениями социальной психологии.

Далее мы покажем, что люди: (1) выводят заключения о диспозициях из поведения, явно порожденного ситуацией, (2) не замечают существенно важных факторов ситуационного контекста и (3) делают чрезмерно уверенные предсказания при наличии небольшого объема информации, касающейся черт личности.

Выведение диспозиций из поведения, порождаемого ситуацией

Неспособность принять в расчет вынужденный характер поведения. Классической работой, показавшей, что обычные люди не проявляют должной чувствительности к ситуационным ограничениям, стало исследование, предпринятое Джонсом и Харрисом (Jones & Harris, 1967). По иронии судьбы исследователи первоначально намеревались продемонстрировать, что испытуемые все-таки могут адекватно воспользоваться информацией о ситуационных ограничениях в целях формирования умозаключения. Джонс и Харрис предлагали своим студентам ознакомиться с сочинениями или прослушать запись высказываний, принадлежавших, как утверждалось, их товарищам — таким же студентам, как они. Испытуемым сообщалось, что коммуникатору была поставлена задача отстаивать определенную точку зрения. Говорилось, например, что эссе принадлежит студенту факультета политических наук, получившему задание написать сочинение в защиту режима Кастро на Кубе, либо что записанная на пленку речь произнесена одним из участников дебатов, от которого требовалось нападать на предложение легализовать марихуану.

Несмотря на то что студенты вполне отдавали себе отчет в том, насколько жесткие ограничения были наложены на коммуникатора в этих не оставляющих выбора условиях, данная ими оценка его истинной позиции находилась под существенным влиянием высказанной им точки зрения. Испытуемые считали само собой разумеющимся, что человек симпатизирует Кастро или выступает против легализации марихуаны, если такова была позиция, изложенная в сочинении. Данные исследования указывают на то, что наблюдатели с чрезвычайно большой готовностью принимают поведение человека за чистую монету, считая, что оно отражает устойчивые личностные диспозиции (в данном случае аттитюды), даже когда совершенно ясно, что этот человек поставлен в жесткие внешние рамки.

Отнесение добровольной инициативы на счет устойчивых диспозиций, а не предлагаемого вознаграждения. Исследование, проведенное Нисбеттом, Капуто, Лигантом и Маречеком (Nisbett, Caputo, Legant & Marecek, 1973), показало, что при наличии возможности объяснить или предсказать поведение в терминах диспозиций влияние даже такого явного и широко признанного фактора, как финансовое стимулирование, может быть ослаблено. Исследователи позволили испытуемым понаблюдать за поведением других — активных — испытуемых, участвовавших якобы в исследовании процесса принятия решений, о чем и тем, и другим было сообщено заранее. Все испытуемые были студентками младших курсов. Экспериментатор объявлял: «Прежде чем мы приступим к нашему исследованию, я предлагаю вам принять одно настоящее решение». Он объяснял далее, что существующий в студенческом городке «Институт развития человека» собирается финансировать культурную программу на выходные дни для членов совета директоров и некоторых значительных лиц, оказывающих институту финансовую поддержку. В выходные дни для жен этих людей необходимо организовать развлечения и экскурсии по студенческому городку. Если испытуемые не видят препятствий для своего участия в этом, то им будет обеспечена почасовая оплата. Некоторым испытуемым предложили 50 центов в час, а другим — один доллар и 50 центов. (Для того чтобы представить себе масштаб этих сумм в ценах 90-х годов, надо умножить их на 3 или на 4.) Из числа тех, кому была предложена низкая оплата, добровольцами записалась только одна пятая часть, в то время как среди тех, кому предложили более высокую оплату, число добровольцев составило две трети. Процент добровольцев, таким образом, увеличивался в явной зависимости от размера предложенной суммы.

Вопросы о причинах, по которым люди записались или не записались добровольцами, были заданы как наблюдателям, так и реальным действующим лицам. То, насколько поведение действующих лиц было расценено как проявление их обобщенной диспозиции добровольно участвовать или не участвовать в достойных начинаниях, выявлял следующий вопрос: «Насколько вероятно то, что вы (или тот, за кем вы наблюдали) станете сборщиком средств для Объединенного фонда?» (Иными словами, испытуемых спрашивали о готовности совершить общественно полезный поступок в иной ситуации, где за него к тому же не платили.)

Испытуемые-наблюдатели посчитали, что вероятность выступить в подобной роли будет существенно выше для испытуемых, уже записавшихся добровольными экскурсоводами и организаторами развлечений, чем для тех, кто этого не сделал, независимо от того, предлагали им за это 50 центов или полтора доллара. Очевидно, что наблюдатели были введены в заблуждение поведением «действующих лиц», предположив, что оно отражало коренящуюся в их диспозициях склонность к добровольному участию, а не реакцию на возможность прилично подзаработать.

Игнорирование ролевых детерминант в пользу умозаключений о диспозициях. Если уж люди не в состоянии увидеть, что денежные стимулы, а не личностные диспозиции в значительной мере детерминируют поведение, то едва ли покажется неожиданным, что они не смогут осознать и степень влияния, оказываемого на поведение более тонкими и скрытыми факторами — такими, как ролевые отношения.

Росс, Амабайл и Стейнметц (Ross, Amabile & Steinmetz, 1977) продемонстрировали это простым, на первый взгляд, способом. Они предложили своим испытуемым поиграть в нечто вроде блиц-викторины, в которой отобранный случайным образом один из испытуемых должен был задавать вопросы другим испытуемым. Задачей «спрашивающего» было сформулировать десять «трудных, но не безнадежных» вопросов, на которые соревнующиеся должны были давать ответы вслух. Раз за разом спрашивающие пользовались преимуществами своей роли для того, чтобы продемонстрировать свои исключительные познания как посредством задаваемых вопросов (например: «Как называется имеющая сладковатый запах жидкость, получаемая из организма китов и используемая в качестве основы для духов?»), так и ответов (эта жидкость — серая амбра), которые они должны были давать сами в случаях, когда соревнующиеся отвечали неправильно.

По завершении викторины и спрашивающим, и соревнующимся (а после повторной игры также и сторонним наблюдателям) было предложено оценить общие познания соревнующихся и «спрашивающих». Спрашивающие имели очень существенные ролевые преимущества, и можно было предположить, что этот факт будет очевиден как для испытуемых, так и для наблюдателей. Иными словами, роль спрашивающего гарантировала ее исполнителям то, что они не обнаружат пробелы в своих познаниях ни в одной из областей, в то время как роль соревнующегося не оставляла шансов для формирования у окружающих столь выгодного впечатления. Однако, как оказалось, ролевые преимущества спрашивающих не были в достаточной мере ясны ни соревнующимся, ни наблюдателям. Иначе это помешало бы им отозваться о спрашивающих как о людях, обладающих незаурядными познаниями. И те, и другие охарактеризовали спрашивающих как более эрудированных людей по сравнению с любым из соревнующихся, а также по сравнению с любым «средним» студентом университета.

Можем ли мы сделать обобщение на основе обнаруженного в данном исследовании факта слепоты испытуемых к различиям ролей спрашивающего и соревнующегося и предположить, что люди бывают также невосприимчивы и к значимости более привычных для них социальных ролей? Предположить такое было бы рискованно, если бы не данные одного очень остроумного исследования, предпринятого Хамфри (Humphrey, 1985). Он сконструировал в лабораторных условиях целый микрокосм делового офиса. Испытуемым Хамфри сообщал, что его интересует то, «как люди работают друг с другом в деловой обстановке». В результате внешне случайного выбора некоторые из испытуемых были отобраны на роли «управляющих» и должны были принять на себя руководящие функции. Другим испытуемым были отведены роли простых «клерков», обязанных следовать указаниям начальства. Управляющим было дано достаточно времени на ознакомление с пособиями, содержащими описание их будущих обязанностей. Пока те были заняты их изучением, экспериментатор демонстрировал клеркам ящики для почты, объяснял систему документооборота и все остальное в этом роде. Затем новоиспеченная управленческая команда на два часа отдавалась своим деловым обязанностям. Как и в реальной конторе, управляющие выполняли достаточно высококвалифицированные задачи, спуская указания клеркам, в то время как клерки были заняты разнообразной неквалифицированной, рутинной работой, не требующей большой самостоятельности.

По завершении работы управляющие и клерки оценивали друг друга по ряду черт, связанных с выполняемыми ими ролями. В их число были включены и такие характеристики, как способность к лидерству, уровень интеллекта, мотивация к интенсивному труду, настойчивость и стремление оказывать поддержку товарищам по работе. Вдобавок они оценивали способность к лидерству и мотивацию к интенсивному труду, которые каждый из них мог бы проявить в будущем, выполняя определенного рода работу. По каждой из предложенных черт управляющие более высоко оценили своих коллег-управляющих, чем подчиненных. Клерки же оценили своих управляющих более высоко, чем других клерков по всем упомянутым параметрам, за исключением трудолюбия.

Таким образом, можно провести полную аналогию между исследованием Хамфри и нехитрой демонстрацией Росса и его коллег. Она может быть применена к реальным обстоятельствам и задачам с гораздо большей уверенностью. Обычно за ширмой внешней видимости людям бывает трудно увидеть ролевые детерминанты поведения, даже когда случайный характер распределения и конкретные преимущества отдельных ролей вполне ясны. (Можно предположить, что в реальной жизни, где подобные вещи еще более неопределенны, люди в еще меньшей степени способны сделать подобные ролевые поправки, с большей готовностью принимая то или иное поведение за чистую монету.)

Умаление значения ситуации и контекста в пользу личностных диспозиций

В начале данной главы в нашем обзоре фактов, касающихся обыденной психологии личности, мы неоднократно описывали обычного человека как слишком расположенного усматривать диспозиции в любом поведении и считать их влияние более сильным, чем это подтверждается опытом. Но, возможно, мы понимаем людей слишком буквально. Возможно, когда люди говорят: «Джейн — щедрая женщина», они попросту имеют в виду, что она не прочь заплатить за всех своих сотрудников в ресторане или она уделяет много времени детям, а вовсе не то, что в большинстве ситуаций, по которым можно судить о щедрости человека, она проявляет ее на уровне гораздо выше среднего. Иными словами, может статься, что люди используют личностные черты в узком смысле, попросту не заботясь о том, чтобы сопроводить каждое из подобных высказываний перечнем условий, способствующих проявлению той или иной личностной диспозиции. Если это действительно так, то представления людей о предсказуемости поведения в самом деле могут хорошо согласовываться с фактами.

Обратившись к приведенному в предыдущей главе обзору материалов о согласованности поведения, мы можем вспомнить, что те же данные, при помощи которых был выявлен низкий уровень согласованности между различными видами поведения и различными ситуацняип, демонстрируют весьма высокую стабильность, характеризующую одинаковое поведение и одинаковые ситуации. Среднее значение корреляции между любыми двумя испытаниями на честность у школьников, исследованных Хартшорном и Мэем (Hartshorn & May, 1928), было очень низким, хотя стабильность или надежность результатов некоторых отдельных испытаний была весьма высокой. Например, корреляция между подглядыванием в ответ во время теста на общую эрудицию в марте и аналогичным показателем, измеренным в ходе такого же теста в октябре, составила около 0,80.

Предсказания стабильности в сравнении с предсказаниями согласованности. Если в чертах личности, которые люди приписывают другим, действительно подразумеваются конкретные обстоятельства и контекст, то их убеждения могут быть ближе к истине, чем полагали Кунда и Нисбетт (Kunda & Nisbett, 1986). Чтобы проверить это, в своем следующем исследовании Кунда и Нисбетт предложили одной группе испытуемых оценивать согласованность одних и тех же видов поведения в одних и тех же ситуациях, но в разное время, т.е. фактически дать оценку стабильности (устойчивости) данного поведения. Другой группе было предложено охарактеризовать согласованность разных видов поведения в различных контекстах, т.е. оценить его кросс-ситуативную согласованность.

В результате исследования Кунда и Нисбетт обнаружили, что оценки испытуемыми как устойчивости, так и кросс-ситуативной согласованности поведения были очень высоки и лишь слегка отличались одна от другой. Иными словами, результаты исследования никак не указывали на то, что испытуемые проводят существенное различие между стабильностью поведения (которая, по данным исследователей, зачастую оказывалась весьма высокой) и его кросс-ситуативной согласованностью (которая, согласно тем же данным, была почти повсеместно низкой).

Тейлор и Крокер (Taylor & Crocker, 1986) подвергли более тщательной проверке гипотезу о том, что, делая предсказания, люди проявляют невосприимчивость к сходству (или различию) контекста. Они описывали испытуемым поведение некоторых лиц, характеризующее их экстраверсию или независимость, в трех различных ситуациях. Одним испытуемым информация о поведении преподносилась в рамках лишь одного контекста: трех учебных либо трех социальных ситуаций. Информация, предоставлявшаяся другим испытуемым, относилась к контекстам обоих видов: к двум учебным ситуациям и одной социальной либо наоборот. (Варианты учебного контекста включали в себя разновидности ситуаций «на занятиях» и «при встрече с профессором», варианты социального контекста — разновидности ситуаций «на вечеринке» и «с друзьями».) Затем экспериментаторы предлагали испытуемым предсказать поведение оцениваемого человека в учебном контексте, в социальном контексте и в контексте, имеющем двоякую природу.

Если бы суждения испытуемых о личностных диспозициях хоть как-то подразумевали бы ситуационный контекст, то тогда испытуемые должны были быть более уверены в том, что оцениваемый человек будет вести себя в соответствии с чертами собственной личности в тех вариантах контекста, поведение человека в которых они уже наблюдали ранее. Так, если оцениваемый человек вел себя экстравертированно в трех вариантах учебного контекста, то испытуемые должны были бы проявить больше уверенности относительно того, что он продемонстрирует экстравертированное поведение именно в учебном, а не в социальном контексте. Кроме того, в случае двоякого контекста суждения испытуемых о соответствии поведения черте личности должны были быть более уверенными тогда, когда информация о предшествующем поведении человека черпалась бы из наблюдений за ним как в учебном, так и в социальном контексте, а не в контексте одного типа.

Этим предположениям не дано было подтвердиться. С одинаковой вероятностью испытуемые заявляли, что целевой субъект будет вести себя экстравертированно в учебном контексте и тогда, когда все три варианта полученной информации о нем касались экстравертированного поведения в социальном контексте, и тогда, когда информация относилась к его поведению в учебном контексте. Аналогичным образом, вероятность предсказания испытуемыми экстремального, зависящего от личностных черт поведения человека в двояком контексте не возрастала в случае предварительного наблюдения его поведения в различных вариантах контекста в сравнении с наблюдениями, сделанными в одном и том же контексте.

Таким образом, Тейлор и Крокер установили, что их испытуемые с одинаковой готовностью распространяли результаты наблюдений, сделанных в одном из контекстов, как на поведение, имеющее место в ином контексте, так и на поведение, проявленное в том же самом контексте. Это указывает на то, что люди в своих представлениях о диспозициях не учитывают (даже в неявной, имплицитной форме) ситуационную специфику, которая иногда свойственна реальным диспозициям.

Сравнительное влияние личностных диспозиций и ситуаций. Обе стороны фундаментальной ошибки атрибуции — чрезмерный диспозиционизм и недостаточно развитый ситуационизм — были успешно продемонстрированы в ходе одного из исследований, ставших впоследствии классическим. Речь идет об эксперименте, предпринятом Дарли и Бэтсоном (Darley & Batson, 1973) на материале студентов духовной семинарии Принстонского университета, подробно описанном нами в главе 2. Там мы не упомянули об одной важной детали этого исследования — о розданном испытуемым вопроснике, предназначенном для выяснения мотивов их интереса к религии: основывается ли он на стремлении к личному спасению или же в первую очередь на желании помогать другим. Это означало, что Дарли и Бэтсон были в состоянии сравнивать силу влияния важной, на первый взгляд, диспозиционной переменной с силой влияния «незначительной» ситуационной переменной. В этом случае суть «незначительной» ситуационной переменной сводилась к следующему вопросу: считали ли испытуемые, что они спешат, проходя мимо нуждающегося в помощи человека? После заполнения вопросника испытуемым давалось указание перейти в аудиторию, находящуюся в другом здании на противоположном конце студенческого городка, где они должны были произнести проповедь. Мы хотим напомнить читателю, что некоторым испытуемым было сказано, что их аудитория уже в сборе и что, к несчастью, они уже немного опоздали, поскольку экспериментатор сам несколько отстал от графика. Другие же полагали, что имеют в своем распоряжении солидный запас времени. Экспериментатор тщательно описывал им маршрут, которым они должны были проследовать, чтобы попасть в другое здание, после чего они незамедлительно по нему отправлялись.

Фабула эксперимента Дарли и Бэтсона была почерпнута из другой общеизвестной истории — евангельской притчи о добром самаритянине. На пути в другое здание семинариста окликал человек, лежавший в дверях и просивший о помощи. Как вы думаете, пришли ли семинаристы ему на помощь? Зависело ли это от их религиозной ориентации? Имело ли значение то, пребывали они в спешке или нет? Ответы на эти вопросы, данные в той же последовательности, таковы: «некоторое», «нет» и «очень большое».

Из тех испытуемых, кто не спешил, 63% останавливались и предлагали «пострадавшему» помощь. И лишь 10% спешащих испытуемых поступили таким же образом. Напротив, диспозиционный показатель, касающийся природы религиозной ориентации испытуемых, практически никак не повлиял на то, останавливались они, чтобы оказать помощь пострадавшему, или нет. Таким образом, эксперимент Дарли и Бэтсона в определенном смысле повторяет, но также и уточняет смысл притчи о добром самаритянине. Он заставляет нас предположить, что все священники и левиты, проходившие мимо, просто-напросто куда-нибудь опаздывали!

Но как нам узнать, что люди должным образом не подготовлены к условиям, подобным тем, что были созданы в исследовании Дарли и Бэтсона? Как нам узнать, что они не считают фактор спешки столь уж важным, а фактору религиозной ориентации, наоборот, придают большое значение?

Пьетромонако и Нисбетт (Pietromonako & Nisbett, 1982) предприняли исследование, в ходе которого описывали своим испытуемым эксперимент, весьма похожий на проведенный Дарли и Бэтсоном (заменив человека в дверях на женщину, делающую вид, что она повредила колено, и просящую семинариста сообщить об этом ее мужу). Ознакомившись с ситуацией, испытуемые стали утверждать, что помощь оказали бы подавляющее большинство семинаристов, но среди них было бы на 20% больше тех, главным мотивом религиозности которых была бы помощь другим. Они полагали также, что фактор спешки либо ее отсутствия не будет иметь вообще никакого значения. Они искренне считали, что независимо от того, сколько времени имели семинаристы в своем распоряжении, «альтруисты» из их числа все равно пришли бы на помощь, а «эгоисты» — нет.

Укорененность диспозиционизма в человеческом сознании. На самом деле Пьетромонако и Нисбетт проводили свое исследование не просто для того, чтобы сделать далеко идущие выводы о тенденциозностях, свойственных человеческому сознанию, но и для того, чтобы проверить, насколько трудным делом окажется эти тенденциозности изменить. Они попросили нескольких своих испытуемых ознакомиться с результатами исследования Дарли и Бэтсона, прежде чем те сделают предсказания относительно поведения людей в двух различных ситуациях.

Одна из этих ситуаций представляла собой «облегченный» вариант истории, использованной в только что обсуждавшемся исследовании Дарли и Бэтсона. Согласно описанию второй ситуации, человек, в ней участвовавший, не находился в экспериментальных условиях, как испытуемые Дарли и Бэтсона, а просто шел навестить своего друга в больнице. «Жертвой» в последнем случае была беременная женщина, явно нуждавшаяся в том, чтобы ей помогли разобраться с машиной. Часть испытуемых должны были предсказать, как повели бы себя в подобных ситуациях студенты Принстонской семинарии, тогда как задача другой части испытуемых состояла в предсказании поведения в аналогичных ситуациях мужчин, попавших в случайную выборку населения штата Нью Джерси.

То, что испытуемым было предварительно сообщено о результатах исследования Дарли и Бэтсона, существенно не сказалось на их предсказаниях влияния диспозиционной переменной (т.е. религиозной ориентации) на поведение оцениваемых людей, но оказало все-таки существенное влияние на признание ими эффекта ситуационной переменной (т.е. фактора спешки). Однако даже при этом оцененная ими разница между долями пришедших на помощь семинаристов в зависимости от того, спешили они или нет, равнялась всего 18%, что гораздо меньше разницы в 53%, зафиксированной Дарли и Бэтсоном.

К аналогичным выводам пришел Сейфер (Safer, 1980) в своем исследовании склонности студентов относить покорность, проявленную испытуемыми в эксперименте Милгрэма, на счет диспози-ций личности, а не власти ситуации. Сейфер показывал своим студентам фильм Милгрэма о послушании. Несмотря на то что в фильме делался акцент на то, что именно ситуационные факторы принуждали людей к послушанию, участники эксперимента Сей-фера существенно переоценили величину напряжения электрического разряда, до которой испытуемый мог бы дойти при отсутствии этих факторов. Таким образом, они продолжали интерпретировать поведение в терминах предполагаемых диспозиций, не осознавая той критически важной роли, которую сыграла сконструированная Милгрэмом ситуация в достижении столь впечатляющего эффекта.

Предпочтение предсказаниям, основанным на диспозициях, перед предсказаниями, основанными на ситуации. Пожалуй, наиболее непосредственное свидетельство обыденного диспозиционизма дает нам недавнее исследование, осуществленное Ньютоном, Гриф-фином и Россом (Newton, Griffin & Ross, 1988). В ходе него испытуемым было разрешено самим выбирать конкретных людей и конкретные диспозиции, имевшие, по их мнению, отношение к целям предсказания. В некотором смысле это позволило им показать максимум, на что они способны в плане «идиографического», или личностно-ориентированного, предсказания поведения.

В этом исследовании Ньютон и его коллеги, вдохновленные анализом канальных факторов, описанным нами в главе 2, предоставили двум группам испытуемых возможность сделать пожертвования в продовольственный фонд студенческого городка. По данным предварительного опроса студентов были сформированы две экспериментальные группы. Причем в первую из них вошли испытуемые, признанные своими товарищами «наиболее склонными» жертвовать продукты в пользу фонда, а вторая группа была составлена из студентов, которых товарищи посчитали «наименее склонными» к этому. Половина испытуемых в каждой из групп была поставлена в условия, где для них были созданы «каналы действия», представленные в более или менее явной форме. Им были адресованы именные письма с просьбой пожертвовать в фонд продукты определенного рода. Им были также розданы планы студенческого городка, на которых было обозначено местоположение пункта приема пожертвований, и, главное, им напомнили об этом в личной беседе по телефону. Другая половина испытуемых не имела подобных фасилитирующих каналов, т.е. направленные им письма не содержали личного обращения (письмо начиналось со слов «Уважаемый студент»). В них также не было указано, какие именно продукты желательно пожертвовать, не говоря уже об отсутствии «телефонного» напоминания и плана.

Имея целью выявить обыденные представления о прогностическом потенциале ситуационных факторов в сравнении с потенциалом личностных качеств, экспериментаторы предложили группе сту-дентов-»экспертов», выдвигавших «кандидатуры» для участия в компании по сбору пожертвований, оценить вероятность, с которой каждый из испытуемых, находящихся в разных экспериментальных условиях (т.е. имеющих фасилитирующие каналы действия либо полностью их лишенные), мог бы пожертвовать продукты в пользу фонда.

Результаты исследования Ньютона и его коллег были однозначны. Студенты-»эксперты» считали, что для предсказания того, пожертвует какой-либо конкретный студент продукты или нет, значение имеет лишь его предрасположенность делать пожертвования, но никак не характер ситуации, в которой он находится. Они полагали, в частности, что «наименее склонные» к пожертвованиям студенты отважатся сделать это с вероятностью 17% при наличии фасилитирующих факторов и с вероятностью 16% при отсутствии таковых. Соответствующие вероятности для «наиболее склонных» испытуемых они оценили как 83 и 80%.

В действительности же наиболее решительное влияние на действия студентов оказала именно специфика ситуации. При отсутствии фасилитирующих факторов пожертвовать продукты решилось лишь 4% испытуемых (ни одного процента из «наименее склонных» и 8% из «наиболее склонных»), в то время как при наличии подобных факторов их доля возрастала до 33% (25% «наименее склонных» и 42% «наиболее склонных»).

Иными словами, «эксперты» полагали, что их знание о репутации и личностных качествах испытуемых позволяет им давать уверенный прогноз в отношении по крайней мере некоторых из них и что означенные ими альтруисты и эгоисты проявили свои личностные диспозиции вне зависимости от конкретных ситуационных факторов. Как же они заблуждались! В результате проведенного исследования ситуационные переменные оказались более важными, чем личностные диспозиции, по крайней мере более важными, чем диспозиции, привлекавшие внимание «экспертов».

Таким образом, данные настоящего исследования высвечивают серьезные изъяны в некоторых центральных принципах обыденной теории личности. По сути, они демонстрируют наиболее экстремальный вариант фундаментальной ошибки атрибуции. Люди с легкостью относят поведение на счет личностных черт, опираясь на данные, допускающие его интерпретацию лишь на основании ситуационных факторов, либо (самое большее) позволяющие утверждать, что данная диспозиция проявляется в определенного рода ситуациях.

Подобное отнесение причин поведения на счет личностных черт создает затем почву для дальнейших предсказаний, в которых ситуационным факторам уделяется недостаточно внимания. Как мы увидим в дальнейшем, люди порой очень дорого (с точки зрения точности предсказания) платят за свою приверженность диспозиционистским теориям, а также и за использование базирующихся на них неоптимальных стратегий умозаключения.

Чрезмерная уверенность предсказаний, основанных на диспозициях

За последнее время изложенная выше гипотеза получила несколько мощных количественных интерпретаций, данных как на экспериментальном, так и на теоретическом уровне. В ходе двух независимых друг от друга серий исследований Росс и Нисбетт с коллегами рассмотрели издержки предсказаний, основанных на личностных диспозициях.

В исследовании Даннинга, Гриффина, Милойковича и Росса (Dunning, Griffin, Milojkovic & Ross, 1990), результаты которого мы обсуждали в главе 3, испытуемым-наблюдателям были предложены описания ряда лабораторных и жизненных ситуаций. Затем испытуемым предлагалось предсказать, как повели бы себя в них конкретные люди. Предложенные им вопросы были, например, следующего содержания: «будет ли данный человек звонить домой хотя бы один раз в неделю на протяжении предстоящего семестра?» или «станет ли он предварительно причесываться, если в контексте лабораторного исследования его попросят сфотографироваться?». В одном случае условия эксперимента были таковы, что испытуемые располагали избыточной информацией о людях, поведение которых они должны были предсказывать. В процессе подготовки к выполнению задания им было позволено задавать этим людям сколько угодно вопросов. В другом случае информация была крайне скудной. Испытуемые вынуждены были делать предсказания, зная только имя человека и глядя на его фотографию.

Смысл полученных результатов был более чем прозрачен. Средняя точность предсказаний, сделанных испытуемыми, обладавшими избыточной информацией (60% правильных прогнозов), была лишь незначительно выше точности, достигнутой испытуемыми, находившимися в условиях ее нехватки (57% правильных прогнозов). Это означает, что какие бы сведения друг о друге испытуемые не получали в ходе интервью, задуманного с целью облегчить им задачу по предсказанию поведения, эти сведения имели весьма ограниченную ценность.

Но может быть и сами люди не претендуют на точность подобных предсказаний, сделанных «навскидку», пусть даже и после интервью? К счастью, данные, полученные Даннингом и его коллегами, позволяют нам судить о том, действительно ли люди считают, что информация о конкретных индивидах помогает им предсказывать их поведение. Оказалось, что испытуемые на самом деле считали, что могут сделать это достаточно точно, зная лишь имя человека и имея представление о его внешности по фотографии! В этих информационно ограниченных условиях, когда испытуемые оказывались правы в 57 случаях из 100, ожидаемая ими «точность попадания» составила 72%. В условиях же избыточного количества информации аналогичные показатели составили соответственно 60 и 77%.

Таким образом, испытуемые проявили чрезмерную уверенность в отношении собственной способности предсказывать поведение как при наличии достаточных сведений, так и при отсутствии таковых. Вдобавок проявленная ими уверенность плохо вязалась с достигнутой ими точностью. В случаях, когда они выражали большую уверенность в точности собственных предсказаний, испытуемые реально были ненамного более точны, усугубляя тем самым разрыв между степенью точности предсказаний и степенью уверенности в них. Как следствие, будучи весьма уверенными или даже почти не сомневаясь в своей правоте, испытуемые зачастую оказывались неправы, в чем нам видится очень опасная эпистемологическая установка.

Иногда в исследованиях Даннинга и его коллег предсказания испытуемых были согласованы с базовыми частотами (base rates)*, которые испытуемые сами определяли для тех или иных ситуаций (либо со значениями этих частот, предлагавшимися им экспериментаторами). Временами же подобной согласованности не наблюдалось. Примечательно, что когда предсказания испытуемых шли вразрез с предполагаемыми (или известными заранее) базовыми частотами, вероятность точного предсказания у них обычно равнялась (или была даже ниже) 50% (т.е. это случайный выбор). В одном из исследований испытуемые, чьи предсказания были в согласии с базовой частотой, оказались правы в 75% случаев, в то время как испытуемые, чьи предсказания шли вразрез с ней, оказались правы лишь в 40% своих предсказаний.

В том же исследовании те испытуемые, чьи предсказания противоречили базовой частоте, были лишь немногим менее уверены в своей правоте, чем те, чьи предсказания находились в полном ему соответствии. И это несмотря на то, что вероятность точных предсказаний была в первом случае гораздо более низкой. Издержки, связанные с игнорированием базовой частоты, проявлялись особенно впечатляюще, когда ее уровень был экстремальным (и детерминирующее влияние ситуационных факторов было, следовательно, очень велико). Те испытуемые, чьи предсказания были в согласии с базовой частотой, равной, по меньшей мере, 75%, оказывались правы в 85% случаев, а те, чьи предсказания шли вразрез с подобными базовыми частотами, оказывались правы лишь в 23% случаев. Последняя группа продемонстрировала крайнюю неадекватность представлений о точности собственных предсказаний, поскольку ее члены полагали, что «попадут в точку» в 72% случаев!

*Базовая частота (base rate) — это наблюдавшаяся в прошлом частота появления какого-либо события [например, частота успешных 11-метровых штрафных ударов в футбольных матчах (она равняется более чем 90%), частота поступления абитуриентов в театральный институт и т.д.] Понятно, что при прогнозировании появления в будущем аналогичного события необходимо учитывать соответствующие базовые частоты. В то же время игнорирование базовых частот — одна из наиболее распространенных ошибок при предсказании поведения. (Прим. науч. ред.)

Мораль, вытекающая из данного исследования, такова: в случае предсказаний, ставших предметом экспериментов, предпринятых Даннингом, Ньютоном и их коллегами (в ходе которых испытуемым предлагалось предсказать, кто с наибольшей вероятностью сделает пожертвование в продовольственный фонд), базовая частота (независимо от того, известна ли она заранее или определяется самими испытуемыми) представляет собой наилучшее основание для предсказания поведения. Когда базовая частота имеет экстремальное значение, идти вразрез с ней можно лишь смертельно рискуя. Это утверждение справедливо даже в том случае, когда человек, чье поведение предсказывается, хорошо известен «предсказателю». Необходимо заметить, что базовая частота служит, в сущности, «полномочным представителем» и адекватным индикатором силы влияния ситуации. Когда влияние ситуации особенно сильно, базовая частота очень близка к экстремальной. И поэтому игнорировать ее рискованно по той же самой причине, по какой рискованно игнорировать и саму ситуацию.

К похожим выводам приводят и результаты аналогичной серии исследований, проведенных А. Мак-Гуайр (A. McGuire, 1989). Она предлагала наблюдателям предсказать поведение испытуемых в двух различных ситуациях, каждая из которых подразумевала оказание помощи. В одном случае испытуемого просили добровольно поучаствовать в нескольких психологических экспериментах. В другом случае испытуемый оказывался в специально подстроенной ситуации, когда, поднимаясь по лестнице, он должен был подхватить сумку, сползающую с плеча женщины на костылях. В одном случае наблюдатели не знали испытуемых лично, но получали их краткую характеристику, включавшую описание их поведения во время учебы в школе, данные о принадлежности к общественным организациям, распорядке дня и тому подобную информацию. В другом случае наблюдатели были выбраны самими испытуемыми как люди, хорошо их знающие.

В целом предсказания оказались лишь немного более точными, чем можно было бы ожидать от прогнозов, сделанных случайным образом. Сами наблюдатели, однако, полагали, что могут достичь существенной точности, особенно в случае, когда испытуемый хорошо им знаком. Кроме того, наблюдатели, хорошо знавшие испытуемых, оказались не более точными в своих предсказаниях, чем наблюдатели, в распоряжении которых была лишь краткая словесная характеристика.

Таким образом, результаты данного исследования полностью согласуются с данными, полученными Россом и его коллегами. Наблюдатели были менее точны, чем предполагали сами. Причем точность их предсказаний не повышалась по мере добавления к их исходным ожиданиям по поводу поведения «людей вообще» в данной ситуации* некоторых знаний о конкретном человеке, чье поведение надо было предсказать. Хотя сами наблюдатели и полагали при этом, что новые сведения увеличивают точность предсказания. Знание может быть очень опасно, по крайней мере тогда, когда оно увеличивает нашу уверенность непропорционально увеличению точности предсказаний (Borgida & Nisbett, 1977; Nisbett & Borgida, 1975).

Диспозиционизм и «иллюзия интервью»

Литература, обзор которой мы успели дать к настоящему моменту, поможет читателю в понимании феномена, названного нами «иллюзия интервью» (Nisbett & Ross, 1980). Эта иллюзия представляет собой убежденность, что из краткого интервью при первом знакомстве можно извлечь массу полезной информации о человеке как о личности. Данное убеждение вполне заслуживает названия иллюзии, поскольку наилучшие из имеющихся данных о прогностическом потенциале неструктурированного интервью, применяемого для оценки будущих академических успехов в колледже или аспирантуре, производительности труда рабочих и служащих либо профессионального успеха менеджеров высшего звена, юристов, врачей или ученых, указывают на то, что соответствующая корреляция редко выходит за пределы диапазона от 0,10 до 0,15. В действительности же большинство исследований дает корреляцию, не превышающую 0,10 (Hunter & Hunter, 1984).

*Эти ожидания как раз и отражают базовую частоту (base rate), о которой шла речь выше. (Примеч. науч. ред.)

Рассмотренные в предыдущем разделе исследования показывают, что зачастую люди бывают уверены, что предсказания, которые они делают, основываясь на ограниченном количестве информации о человеке, все равно окажутся точными. Исследование Кунды и Нисбетта (Kunda & Nisbett, 1986) позволяет нам увидеть, что именно способствует поддержанию этой иллюзорной убежденности. Получаемые в ходе интервью данные о социальном поведении, равно как и резюмирующий его вывод («этот человек полезен в совместной работе» или «он может хорошо руководить подразделением»), с трудом поддаются цифровому выражению и кодированию. Вдобавок, как отмечали Эйнхорн и Хогарт (Einhom & Hogarth, 1978), обратная связь относительно того, как нанятый на работу человек действительно с ней справляется, зачастую бывает размытой либо вообще отсутствует. К тому же мы обычно не знаем, как справились бы с работой те, кого мы по результатам интервью не наняли.

Из вышеизложенных соображений следует, что, используя разработанную Кундой и Нисбеттом методику, можно определить, насколько далеко заходят люди в своей оценке полезности интервью, и сравнить это с оценкой ими полезности информации иного рода. Для этого Кунда и Нисбетт попросили своих испытуемых оценить, насколько данные интервью способны помочь в предсказании поведения, связанного с чертами личности, а именно насколько может преуспеть тот или иной человек в качестве активиста Корпуса Мира. Они также предложили им оценить, насколько точно на основании интервью можно судить о будущем поведении, связанном со способностями, а именно о том, каков будет средний балл успеваемости (СБУ) студентов Мичиганского университета. Исследователи ожидали, что испытуемые будут склонны переоценивать оба коэффициента достоверности предсказания, в особенности значение коэффициента достоверности для поведения, связанного с чертами личности.

Кунда и Нисбетт требовали от своих испытуемых вероятностных оценок того же рода, что и те, которые они пытались получить в отношении кросс-ситуативной согласованности поведения. Иными словами, одну группу испытуемых просили определить в процентном исчислении, в течение какого времени практикант Корпуса Мира, получивший в результате собеседования с психологом более высокий балл, чем другой практикант, проявит себя лучше и в роли организатора работы по месту жительства. Другой группе испытуемых было дано задание определить (в процентном исчислении), в течение какого времени некий будущий студент колледжа, получивший на вступительном интервью более высокий балл, чем его товарищ, будет иметь более высокий СБУ в процессе учебы.

Необходимо заметить, что реальные коэффициенты достоверности интервью были в любом из случаев ниже 0,10: в случае с Корпусом Мира — 0,06 (Stein, 1966), а в случае с показателем СБУ, наверное, примерно такими же (см., например, Klitgaard, 1985; Mayfield, 1964; Ulrich & Trumbo, 1965). Тем не менее на рис. 5.2 видно, что испытуемые полагали, что, с точки зрения предсказания результата, достоверность материалов интервью была существенной в обеих экспериментальных ситуациях. В случае с Корпусом Мира оцененная испытуемыми вероятность соответствовала коэффициенту достоверности, равному почти 0,60! В случае с показателем СБУ аналогичная вероятность соответствовала пусть более низкому, но все же достойному коэффициенту достоверности, составившему 0,32. Это означает, что испытуемые считали, что интервью послужит великолепным средством для прогнозирования будущего успеха организатора, работающего на Корпус Мира, и по крайней мере станет полезным инструментом для предсказания будущих академических успехов (СБУ).

Для читателя наверняка будет облегчением узнать, что результаты, подобные академической успеваемости, все-таки могут быть предсказаны с определенной степенью достоверности, уровень которой будет, естественно, выше, чем тот, которого можно добиться, основываясь на впечатлениях интервьюера. Однако для этого необходимо опираться на совокупность данных о поведении или о его результатах, действительно имеющих отношение к предсказываемому показателю. Представляется не менее важным, чтобы эти данные были достаточно обширными и разнообразными. Например, балл успеваемости студента колледжа можно предсказать на основании его школьной успеваемости с достоверностью в диапазоне от 0,30 до 0,45. (Обращаясь к рис. 5.2, необходимо заметить, что испытуемые недооценивают достоверность СБУ, полученного в старших классах школы, как средства предсказания балла успеваемости в колледже.) Даже в случае с организатором Корпуса Мира, где мы имеем дело с предсказанием успешности, связанной с чертами личности, существуют некоторые надежные инструменты прогнозирования, включая среднее значение оценок, присвоенных рекомендательным письмам людей, хорошо знающих кандидата. Например, полученный в одном из подобных исследований коэффициент достоверности (Stein) 1966) составил 0,35.

Рис. 5.2. Воспринимаемая и действительная предсказуемость успеха работы индивида в Корпусе Мира и среднего балла успеваемости в университете, основанная на интервью и на высокоагрегированных показателях (Kunda & Nisbett, 1986).

Важно отметить разницу, существующую между интервью и рекомендательным письмом с точки зрения психометрии. Рекомендательное письмо обычно бывает основано на несоизмеримо (зачастую в сотни и тысячи раз) большем объеме информации, чем интервью. Таким образом, с чисто психометрической точки зрения, благодаря агрегированию информация, доступная автору рекомендательного письма, может представлять гораздо большую ценность для прогнозирования, чем данные, доступные интервьюеру. (Кроме того, всегда существует возможность расширить информационную базу, как это делал Штейн, путем опроса множества «рекомендателей» и агрегирования данных об их суждениях.)

Можно порассуждать об издержках использования обладающих невысокой достоверностью данных интервью в наших решениях — таких, например, как решение о приеме (или неприеме) на работу того или иного кандидата (Hunter & Hunter, 1984). Эти издержки возрастают обратно пропорционально достоверности интервью и прямо пропорционально достоверности иных, конкурирующих методов оценки. Таким образом, можно сказать, что большинство организаций, полагающихся при отборе кандидатов на интервью, платят за это дважды: в первый раз, когда берут на себя труд беседовать с кандидатами, и гораздо дороже, когда используют данные интервью для отбора сотрудников.

Когда информация о диспозициях бывает полезна?

Из рассмотренного выше следует, что иногда знание о личностных диспозициях людей дает эффект, прямо противоположный ожидаемому. Теперь мы можем рассмотреть случаи, когда обыденная житейская мудрость оказывается справедливой, по крайней мере в общих чертах.

Ранее мы уже намекали на то, что есть один случай, когда информация об индивидуальных различиях может оказаться неоценимой. Речь идет о случае, когда у нас имеется информация о базовой частоте поведения данного конкретного индивида в конкретной ситуации. Так, ваше предположение о том, что Джек будет много болтать сегодня за обедом, основанное на том, что он всегда так поступал (базовая частота!), скорее всего окажется точным. Как и предположение о том, что ваша жена будет, как обычно, сокрушаться по поводу предстоящей вечеринки, где люди топчутся на месте, поглощая спиртное и беспрерывно болтая. На самом деле очень может быть, что обыденная убежденность в практической полезности знания о чертах личности зиждется отчасти на обобщении опыта успешных предсказаний, основанных на фактах подобной стабильности поведения в одних и тех же повторяющихся ситуациях (выше мы называли ее надежностью).

Однако даже кросс-ситуативные предсказания, в которых участвуют ситуации, относящиеся к разным типам, могут быть по-настоящему полезными. В предыдущей главе мы разобрали некоторые особые обстоятельства, в которых предсказания, исходящие из черт личности, могут иметь неплохие шансы оказаться точными. Эти обстоятельства включают в себя следующие варианты: 1) случай, когда предсказания основываются на широкой и разнообразной совокупности прошлых наблюдений и нацелены не на единичные будущие действия и результаты поведения, а на усредненные для длительного периода; 2) случай, когда предсказание нацелено на относительную вероятность экстремальных результатов или событий, а поведение людей, к которым оно относится, в прошлом было экстремальным по сравнению с поведением других; 3) случай, когда предсказания учитывают базовую частоту для совокупности индивидов, особенно если эта частота является экстремальной, и то ситуационное давление, которое она отражает, нельзя безнаказанно игнорировать.

Итак, при наличии действительных индивидуальных различий в поведении, иными словами при наличии существенной дисперсии реакций в пределах выборки, информация о чертах личности может послужить предсказанию поведения даже в новых ситуациях, в которых поведение прогнозируемого субъекта наблюдателю не известно. Однако теория гласит, что для того, чтобы подобный прогноз имел хоть какие-то шансы быть правильным, надо очень хорошо знать субъекта и предсказывать его поведение на длительный период в будущем либо поведение, которое мы предсказываем, должно быть экстремальным.

Как мы уже убедились, обычные люди не принимают в расчет подобных ограничений. Они полагают, что могут предсказывать поведение самых разных и едва знакомых им людей даже в единичных и новых ситуациях.

Истоки обыденного диспозиционизма

Почему же люди могут настолько глубоко заблуждаться в своих основополагающих суждениях о причинах поведения? Почему они предпочитают основывать свои объяснения и предсказания на описании личностных черт, обладающих, с точки зрения поставленной задачи, незначительным прогностическим потенциалом либо не обладающих им вовсе? Как они могут быть в то же время столь невосприимчивы к влиянию мощных ситуационных факторов и информации об индивидуальных различиях, обладающих реальной прогностической ценностью — таких, как способности и репутация?

Оставшуюся часть данной главы мы посвятим анализу истоков наивного диспозиционизма, ведущего к тому, что люди переоценивают предсказуемость поведения окружающих. В главе 6 мы рассмотрим факторы, снижающие издержки обыденного диспозиционизма и вероятности появления порождаемых им ошибок.

Восприятие и диспозиционистская тенденциозность

Предпочитаемое нами объяснение связано с фундаментальными процессами восприятия и обязано своим происхождением Курту Левину, хотя впервые оно было ясно сформулировано Фрицем Хайдером (Fritz Heider).

…поведение … обладает такими привлекающими внимание свойствами, что благодаря им оно имеет тенденцию поглощать собою все психологическое поле. Оно не ограничивается положением частного стимула, интерпретация которого требовала бы дополнительной информации о свойствах существующего вокруг него поля, т.е. информации о ситуации (Heider, 1958, с. 54).

Выражаясь короче и используя термины гештальт-психологии, вполне в духе Левина и Хайдера можно было бы сказать, что, когда мы наблюдаем другого человека в качестве некоего действующего лица, он представляется нам «фигурой», а ситуация предстает перед нами «фоном», на котором проявляются результаты его действий. Люди активны, динамичны и интересны. Именно эти их свойства обращают на себя внимание в первую очередь. Напротив, ситуация обычно сравнительно статична и зачастую представляется туманной. Наблюдатель к тому же, как правило, не тратит много умственной энергии в попытке определить, какие цели преследует другой человек, с какими препятствиями сталкивается, в каком настроении пребывает и так далее.

Почему же тогда наблюдатель начинает относить видимые поведенческие проявления на счет соответствующих им личностных диспозиций? По этому поводу Хайдер также высказался вполне ясно.

…Человек не довольствуется простой регистрацией окружающих его явлений, доступных для наблюдения; ему необходимо — насколько это возможно — соотносить их с некими константами окружающей среды… скрытые причины происходящего, в особенности мотивы других людей и есть значимые для человека константы среды; они и придают его опыту смысл… (с. 81).

К этому нечего добавить, за исключением пояснений касательно того, почему именно свойства личностных диспозиций людей, а не свойства среды становятся объектом рассмотрения человека, наблюдающего в этой среде себе подобного. Дабы быть краткими, скажем: чему уделяешь внимание, на счет того и относишь. В исследованиях процесса атрибуции, вдохновленных идеями Хайдера, проводившихся в основном в 70-е годы, не существует другого обобщения, которое было бы настолько хорошо подкреплено экспериментально. Мак-Артур и Пост (McArthur & Post, 1977), например, обнаружили, что когда оцениваемый человек хорошо освещен или находится в движении, его поведение в меньшей степени относится наблюдателем на счет ситуации, чем когда видимость не столь хорошая, а субъект неподвижен. Аналогичным образом Аркин и Дюваль (Arkin & Duval, 1975) показали, что когда окружающая среда стабильна, поведение человека в меньшей степени относится на ее счет, чем когда она подвижна. Тейлор же и Фиск (Taylor & Fiske, 1975) продемонстрировали в свою очередь, что когда наблюдатель видит субъекта А и субъекта Б, общающихся между собой, но субъект А виден ему лучше, то причины, обусловливающие результат их взаимодействия, больше приписываются субъекту А, чем субъекту Б.

Различие между причинными атрибуциями действующих лиц и наблюдателей

Приведенный выше анализ, помимо прочего, подразумевает, что само действующее лицо и наблюдатель очень по-разному понимают причины поведения действующего субъекта. Наблюдатель склонен привлекать для объяснения личностные диспозиции действующего лица, в то время как сам действующий субъект привлекает для объяснения предоставляемые ситуацией возможности и налагаемые ею ограничения. Джонс и Нисбетт (Jones & Nisbett, 1972) утверждают, что в этом обычно и состоит различие. Действующие лица склонны давать объяснение поведению в терминах личностных диспозиций в меньшей степени, чем наблюдатели. Например, в уже цитированном ранее исследовании Нисбетта и его соавторов (Nisbett et а1., 1973)испытуемые-наблюдатели считали, что те из действующих лиц, кто записался добровольцем за некую сумму денег, принадлежали к типу людей, которые вообще охотно участвуют в добровольных мероприятиях. Тех же, кто не стал этого делать за гораздо меньшую сумму, наблюдатели сочли относящимися к типу людей, неохотно участвующих в подобных мероприятиях.

Однако сами действующие лица объясняли свое поведение исключительно суммой предложенных денег. Аналогичная структура объяснений наблюдалась и у испытуемых, которых просили рассказать, почему они выбрали именно данный предмет своей специализацией и почему они встречаются именно с этой девушкой (или молодым человеком). Действующие лица объясняли подобный выбор свойствами стимула («Я встречаюсь с этой девушкой, потому что она очень эмоционально отзывчива»), в то время как наблюдатели были более склонны привлекать для объяснения личностные диспозиции «деятелей» («Он встречается с ней, потому что ощущает потребность в зависимости и нуждается в подруге, которая не использовала бы эту его особенность в своих интересах»).

В дополнение к этому Нисбетт и его коллеги обнаружили, что действующие субъекты полагают, что для описания их самих можно было бы применить гораздо меньшее число личностных черт, чем к их лучшим друзьям, новым знакомым или даже к широко известному комментатору программы новостей. Когда на карту поставлено собственное «я», разнузданный диспозиционизм немедленно берется под контроль.

Утверждение о том, что расхождение между атрибуциями действующего субъекта и наблюдателя происходит (по крайней мере отчасти) за счет различий в их восприятии, нашло подкрепление в исследовании, проведенном Майклом Стормсом (Michael Storms, 1973). При первом знакомстве Стормс дал двум своим испытуемым возможность побеседовать, записывая весь их разговор на видеопленку. Во время беседы в помещении присутствовали и два наблюдателя, которые находились в таком положении, что один мог лучше видеть испытуемого А, а другой — испытуемого Б. После беседы испытуемых попросили объяснить их собственное поведение, а наблюдателей — поведение того из действующих лиц, которого они могли лучше видеть. Оба активных испытуемых отнесли свое поведение на счет ситуационных факторов — таких, как поведение другого участника ситуации и непривычный контекст. Наблюдатели же были более склонны относить поведение беседовавших субъектов на счет предполагаемых у них личностных диспозиций.

Однако когда наблюдателям показали видеозапись беседы, акцентировавшую внимание на поведении собеседника, которого они не могли до этого хорошо рассмотреть (т.е. на ситуации, с которой столкнулся сам объект их наблюдения), то их атрибуции стали напоминать атрибуции тех испытуемых, за которыми они наблюдали. Еще более примечательно то, что когда участникам беседы показывали видеозаписи их самих, сформулированные ими атрибуции были очень похожи на атрибуции наблюдателей^.

Субъективная интерпретация и диспозиционистская тенденциозность

Особенности восприятия, лежащие в основе диспозиционистской тенденциозности, несомненно, получают поддержку со стороны множества других когнитивных факторов, влияющих на то, как люди интерпретируют социальное поведение. Остановимся вкратце на этих факторах.

Языковые факторы. Уолтер Мишел (Walter Mischel, 1968) был одним из первых, кто заметил, что формирование людьми диспозиционистских атрибуций стимулируются, по всей вероятности, тем, что эпитеты, применяемые к поведению того или иного человека, как правило, могут быть применены и к самому этому человеку. Так, «враждебные» действия совершаются «враждебно настроенными» людьми, «зависимое» поведение присуще «зависимым» людям, и так далее. В то же время наш язык не позволяет нам связывать действия и ситуации подобным образом. (Согласитесь, что фраза «ситуация, способствующая враждебным действиям» звучит довольно неуклюже.) Примечательным исключением из этого правила является представление о трудной задаче, т.е. задаче, предрасполагающей к неудаче в силу своей трудности.

Устойчивость впечатления. Если вы хотя бы однажды наблюдали поведение человека либо его результат, отнеся их при этом на счет личностных диспозиций этого человека, то впредь вам будет уже весьма трудно изменить свою гипотезу об этом человеке, даже если вас посвятят в новые подробности, подвергающие сомнению, либо обесценивающие старую информацию (Lord, Lepper & Ross, 1979; Ross, Lepper & Hubbard, 1975). В настоящее время в нашем распоряжении имеются данные о широком спектре когнитивных процессов, обеспечивающих сохранение первого впечатления в неизменном виде (Ross & Lepper, 1980). Все последующие поступки человека будут, скорее всего, истолковываться так, чтобы они согласовывались с атрибуциями, сформированными изначально, и в то время как любые подтверждения будут приниматься за чистую монету, все исключения будут без колебаний отметаться.

Теория и идеология. Наклонности, основанные на восприятии, способны усиливаться при помощи согласующихся с ними и служащих их оправданию теорий. Западная интеллектуальная и нравственная традиция обеспечивает мощную поддержку привычке объяснять поведение в терминах диспозиций. В значительной своей части западная культура, начиная от иудео-христианского мотива индивидуальной моральной ответственности и кончая интеллектуальными устоями капитализма и демократии, связанными с императивом свободы действия, ставит акцент на роли деятеля как причины происходящего, ассоциируя любые поступки с людьми, их совершающими.

Пожалуй, крупнейшей интеллектуальной традицией, сосредоточившейся на ситуационном подходе к объяснению социальных процессов, был марксизм. Бихевиоризм, «теория поля» Курта Ле-вина и большинство социологических направлений являются традициями (в пределах спектра социальных наук), уделяющими внимание ситуации, однако их влияние на более широкие общественные круги, конечно же, очень незначительно. Возможность того, что незападные культуры могут способствовать развитию и популярности совсем иных психологических теорий, рассматривается в главе 7.

Статистика и диспозиционистская тенденциозность

Необходимо, наконец, отметить, что сохранению склонности людей к диспозиционизму способствуют и некоторые распространенные статистические ошибки. Во-первых, люди едва ли способны распознать скромные по величине корреляции, лежащие в основе личностных черт (Chapman & Chapman, 1967; Kunda & Nisbett, 1986; Nisbett & Ross, 1980). Во-вторых, люди вряд ли способны оценить связь между размером совокупности и качеством получаемой информации. В частности, они имеют слабое представление о полезности агрегирования данных для точности предсказания поведения, связанного с личностными чертами (Kahneman & Tversky, 1973; Kunda & Nisbett, 1986). Несовершенство статистических способностей людей создает вакуум, который заполняется перцеп-тивными и когнитивными тенденциозностями.

Следует отметить, что сами факторы, позволяющие людям или поощряющие их придерживаться той теории личности, которую они абстрактно разделяют, способны уменьшать практический эффект от применения этой теории к отдельным прогностическим задачам в повседневной жизни (Nisbett, 1980). Важней же всего то, что люди склонны непомерно преувеличивать значения показателей согласованности поведения, характеризующие конкретные черты личности у конкретных людей. Мы можем наверняка утверждать, что люди будут привычно присваивать более крайние оценки черт личности и делать это с гораздо большей уверенностью, чем это было бы уместно. Это означает, что они будут, не колеблясь, делать предсказания с уверенностью, которую искушенный исследователь в области психологии личности счел бы неуместной.

И все-таки как же мы можем так заблуждаться?

И все-таки, как же мы можем допускать столь серьезные ошибки в таких важных вопросах? Зачастую подобный вопрос ставится в терминах теории эволюции. Суждения о других людях часто важны для выживания, и поэтому было бы странно, если бы мы столь серьезно в них заблуждались. Как отмечали Эйнхорн и Хогарт (Einhom & Hogarth, 1978), использование подобных эволюциони-стских аргументов применительно к психологии является крайне опасным. Один тот факт, что та или иная способность явно имеет огромное значение для выживания, не означает еще, что тот или иной конкретный организм должен обладать ею. Жизнь зеленой макаки, например, постоянно подвергается угрозе со стороны леопардов и питонов. Однако экспериментальные тесты показали, что наиболее, на первый взгляд, явные признаки, указывающие на близость леопарда (такие, как труп газели на ветвях дерева), не вызывают у макаки тревоги. Подобным же образом она не узнает и след питона (ни на вид, ни по запаху).

Кроме того, возникает вопрос: действительно ли суждения о личности, подобные тем, которые мы обсуждали выше, были столь уж важны для человеческих существ в тех условиях, в которых формировался человеческий род? Один из критиков теории социального восприятия охарактеризовал ее как «социальную психологию чужаков», утверждая, что заблуждения, свойственные нашим суждениям о чужих людях, могут не иметь никакого отношения к нашим суждениям о близких. Очень похоже, что и данная характеристика и данное утверждение верны, по крайней мере, во многом. Обыденная теория личности, рассмотренная в данной главе, может быть применима в основном к суждениям о людях, которых мы знаем недостаточно хорошо. Идея же об эволюционной полезности применима скорее к суждениям друг о друге находящихся в близких отношениях особей из стада древнейших гоминид или из племени первобытных людей, чем к их суждениям о чужаках.

Таким образом, простого учета базовых частот поступков конкретного знакомого индивида в конкретной знакомой ситуации было бы почти достаточно для вполне точного предсказания его поведения в условиях повседневной жизни первобытных людей. Возможно, более изощренные методы анализа и не нужны были до тех пор, пока люди не начали торговать и путешествовать, а значит, встречать других людей, ведущих себя и думающих по-иному.

Бесспорно, в наши дни многие проводят большую часть своего времени вовсе не в обществе близких людей, будучи вынужденными выносить важные суждения о практически незнакомых людях. Поэтому описанные нами ошибки обыденной теории личности нельзя рассматривать лишь как простительные маленькие слабости, свойственные человеческой природе.

Далее мы обратимся к тому, что же вытекает из «прогностических провалов», описанных нами в данной главе. Не служат ли они причиной хаоса, возникающего при наших попытках согласовать собственное поведение с поведением других? Кажется, нет, и в этом состоит парадокс. Мы постоянно имеем дело с неблизкими нам людьми; мы придерживаемся ошибочных теорий о предпосылках их поведения, но при этом нам все-таки удается каким-то образом доводить начатое до конца без того огромного числа прогностических ошибок, которые мы, теоретически, должны были бы допускать ежедневно. Что же избавляет нас от них? Именно этим вопросом мы сейчас и займемся.

Posted in: Тексты